Таня Гроттер

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Таня Гроттер » Болтливый сфинкс » Читать книгу


Читать книгу

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Таня Гроттер и болтливый сфинкс

Глава 1
   УРАГАН

   В наше время мудрость нужна не затем, чтобы знать все, но чтобы сознательно ограничивать себя в излишнем знании.
Академик Сарданапал

   Трижды Таня с усилием отрывалась от подушки и трижды вновь падала в нее лицом, как раненый боец. Наконец, после долгой борьбы с подушкой, Таня села на кровати и стала собираться с духом, чтобы рывком втолкнуть себя в наступающий день.
   Когда ей это удалось, она бросила взгляд на грифельную доску, висевшую на стене над скелетом Дырь Тонианно, – в единственном более-менее свободном месте, куда еще можно было что-то приткнуть. С виду это была небольшая, довольно заурядная доска черного цвета с заметными меловыми разводами – «размазюками».
   Вечером Таня все с нее стирала, однако с утра доска всегда оказывалась исписанной четким и властным почерком Медузии. «Контроль. Последовательность. Порядок» – таков был девиз доцента Горгоновой, которому она следовала всегда и везде.
   Сегодня доска сообщала:

   «Аспирантка Гроттер!
   Напоминаю, что у Вас дополнительные занятия с третьим курсом по теме: «Мистическая анатомия дождевых червей и ее индивидуальные особенности». Постарайтесь, чтобы половина лекции не прошла в поисках ключа от аудитории, как это случилось в прошлый раз.
   Теперь по поводу Вашего личного учебного графика. Завтра в одиннадцать утра Вы должны явиться для занятий ратной магией у академика Сарданапала. Они будут проходить в Битвенном Зале при кузне домовых.
   В остальное время – обучение по индивидуальной программе.

   С надеждой, что со временем у меня появится возможность уважать Вас за отсутствующие на сегодня деловые качества,
   Доц. Медузия Горгонова».

   Таня перечитала объявление трижды, прежде чем решилась поверить глазам. Она не так давно сдавала историю чародейства и не успела забыть, что ратная магия была строжайше запрещена на третьем конгрессе магов в Баден-Бадене в июле 1791 года. Очень сомнительно, чтобы Медузии Горгоновой не было об этом известно.
   Испытывая потребность обсудить с кем-нибудь эту малопонятную ситуацию, Таня отправилась к Ягуну. Играющего комментатора она застала в трепетный период между последним сном и первым осмысленным утренним поступком. Пока же сплошняком шли неосмысленные.
   Ягун бегал по комнате с трубой от пылесоса. Увидев Таню, он остановился и с немалым трудом придал лицу благопристойное выражение.

   – Знаешь, что я понял? Пылесос – грозное оружие пехоты наряду с саперной лопаткой! Труба, как шест, а сзади хорошенький такой довесок на гибком шланге. Вдарить – так все звездочки в кучку соберутся, – пояснил он.
   – Ягун, ты кукукнулся? Ты в курсе, сколько тебе лет? – мягко поинтересовалась Таня.
   Внук Ягге вздохнул, из чего Таня заключила, что он в курсе.
   – Ты не представляешь, как сложно мужчине притворяться взрослым скомпенсированным человеком! Как это противно, тягостно и глупо обманывать окружающих, а со временем и самого себя! Следующая стадия взрослости – это надеть костюмчик и навек замуровать себя в каком-нибудь тухлом офисе, где оптом торгуют ступами, гвоздодерами для мертвецов и осиновыми кольями!
   – Возьмут тебя в офис! Держи карман двумя руками! Максимум в магазин игрушек – качаться на лошадках! – заявила Таня.
   Ягун с сожалением поставил трубу от пылесоса в угол и вытер ладони о штаны.
   – Кстати, а это мысль! Магазин игрушек для взрослых деток и прочих ненормальных! Я бы не отказался! А вообще я тут прыгал и думал: страшно представить, насколько сильно человек в наше время находится под прессом социума. Оставляют тебе узкий коридорчик «нормального» поведения, а за любой шаг вправо или влево дают по физиономии. А мне, может, тесно в этом коридорчике?
   – Ты о чем?
   – Ну смотри! Вздумай я, к примеру, гоняться с трубой от пылесоса за людьми на улице или хотя бы безобидно целовать всех прохожих, говоря каждому, как я его люблю, меня мигом упрячут в психушку. Разве это честно? – капризно спросил внук Ягге.
   Поразмыслив, Таня согласилась, что по отношению к Ягуну даже запрет на игру с погремушками во взрослом возрасте страшное преступление. Она оглянулась на дверь, где у Ягуна висела такая же грифельная доска, как у нее. С доски все уже было стерто, хотя подпись Медузии частично сохранилась.
   – Ты способен хотя бы пять минут не хохмить? Ты читал про ратную магию завтра в одиннадцать?
   – А-а-а! Так у тебя тоже! – кивнул Ягун.
   – Что значит «у меня тоже»?
   – Ну эта штуковина! Лоткова вообще в шоке. Утверждает, что ратная магия – это без пяти минут некромагия. Типа поди пойми, где заканчивается самый большой нож и начинается самый короткий меч. А мы-то все светлые! Хотя, если честно, я рад. Сколько лет проучились, а кроме Искриса фронтиса и всяких там трых-ты-ты-тыхсов, ничего атакующего не знаем! Позорище!
   Таня посмотрела на часы.
   – Сейчас же только девять. Разве Катя уже проснулась? – усомнилась она.
   Ягун погладил себя по челочке. Его довольно длинные волосы раздвинулись, и оттуда помидорной зрелостью полыхнуло большое багровое ухо.
   – Скажем так: ей помогли! Кто-то феноменально заботливый и настолько же милый! Получить от меня вопль в ухо и то приятно!
   – Ты ее разбудил?
   – А что прикажешь делать? До одиннадцати утра Катька на автопилоте. Специально для нее я изобрел новый напиток: чаекоф. И даже, заметь, не в честь композитора! – похвастался Ягун.
   – Чае… что?
   – Так и быть – дарю. Однажды у меня одновременно закончились чай и кофе. Того и другого осталось по половине ложки. Казалось бы, безнадега, но тут у меня в мыслях обнаружилось некое шевеление гениальности. Описать невозможно, но все истинные гении меня поймут. В общем, мамочка моя бабуся, я пораскинул мозгами, ссыпал все вместе, перемешал и у меня получился отличный чаекоф!
   – Да, ты у нас известный Чай Кофыч Чифирькин, – согласилась Таня, которой хотелось говорить о ратной магии… – Ты в курсе, что все атакующие заклинания сильнее фронтиса запрещены?
   – Ясный перец! – жизнерадостно согласился Ягун. – И это лично мне нравится больше всего. Никогда бы не подумал, что наш мирный Сарданапал владеет чем-либо, кроме секрета быстрого приготовления сосисок путем щекотания ноздрей дракона облысевшим веником!..
   Случайно бросив взгляд на стол Ягуна, Таня обнаружила конверт со знакомым штампом купидоньей почты в форме пробитого стрелой сердца. Этот значок Ягун насмешливо называл «сердцем курильщика». Адрес на конверте был надписан почерком Ваньки. Конверт вызвал у Тани ревнивый осадок – ей Ванька писал последний раз неделю назад.
   – Как он там? Что нового? – спросила Таня.
   Должно быть, в голосе у нее невольно проскользнула обида, потому что в волосах она ощутила легкое вопросительное щекотание.
   – Перестань! – сердито сказала она Ягуну.
   – Да не дуйся ты! Чего тут непонятного? Тебе Ванька не написал, потому что постоянно в дороге. Устает как собака. На большое и подробное письмо у него нет времени. Мне же пару строк черкнул и ладно. Я же от него всяких глубинных чувствований не требую.
   – А я что, требую? Да я у него вообще ничего не требую!!! – вознегодовала Таня.
   Ягун лягнул ногой диван.
   – Тьфу ты! Опять не то сказал! Проще разговаривать с дюжиной глухих, чем с одной внешне нормальной девушкой!
   – Почему это?
   – Вы все покусаны взбесившимся испорченным телефоном! Что девушке ни скажешь, она или не то поймет, или не то услышит, или не то ответит! Да все в порядке с твоим Ванькой! Любит он тебя!
   – Это он тебе сказал, что любит? – уточнила Таня.
   – Опять двадцать пять! Да не говорим мы с ним об этом! Любовь – вообще не мужская тема. Мы говорим о любви, только когда тема о пылесосах совсем иссякнет. Но в моем случае она иссякнуть не может, – заверил ее Ягун.
   – Откуда же ты знаешь, что он любит, если вы говорите только о пылесосах? – язвительно спросила Таня.
   Ягун шагнул к ней и взял ее за горло.
   – Ну все, Гроттер! После знакомства с тобой выражение «Нет ума – считай калека» я воспринимаю исключительно в медицинском смысле! Мое терпение иссякло! Не перестанешь ехидничать и обижать Ваньку, я удушу тебя, как слон моську! – предупредил он.
   – Разве он ее удушил? – прохрипела Таня.
   – Да. Хоботом. А потом еще чуток на ней попрыгал. Но об этом басня умалчивает, потому что началось это сразу после морали! Ну что, перестаешь ехидничать?
   Не имея возможности сказать, Таня покорно кивнула, и Ягун отпустил ее.
   – Что пишет Ванька? Еще не нашел многоглазку ? – спросила Таня, растирая шею.
   Играющий комментатор мотнул головой. Вот уже месяц, как Ванька скитался, отыскивая многоглазку подземную . Уникальность многоглазки состояла не только в ее способности вновь возжигать пламя в угасших драконах, но и в том, что на всей территории России существовало всего одно такое растение.
   Единственное описание многоглазки затерялось в средневековом лечебнике мага Аббакума Вытянутого. Лекарь утверждал, что отыскать многоглазку в сотни раз сложнее, чем цветы папоротника. Многоглазка подземная показывается исключительно ночами, боясь лучей солнца. При свете луны она выбрасывает сотню невзрачных колокольчиков, которые, дрожа, пьют лунный свет. Едва горизонт начинает светлеть, многоглазка втягивается в землю и на другую ночь появляется в другом месте, часто за сотни километров от вчерашнего. И так каждый день. Зима или лето – ей безразлично. Холодов и снега она не боится.
   Лишившийся не так давно своего пылесоса, Ванька гонялся за многоглазкой на одном из старых пылесосов Ягуна, но она пока успешно ускользала.
   Таня с нежностью думала о нем. Ванька есть Ванька. То сиднем сидит у себя в глуши, то вдруг сорвется – ничем не остановишь. В тайгу так в тайгу, голодать так голодать, спать на земле – так спать на земле. И делается это без ложного героизма, с сознанием того, что все происходящее послано свыше и так должно быть.
   Глубинной, внутренней, неспешной силы у Ваньки всегда было гораздо больше, чем у Бейбарсова или Ягуна. Таня постоянно ощущала в Ваньке ровный огонь – внешне неброский, почти незаметный, без искр, без внезапных сполохов, без дыма красивых слов.
   Нужно было драться на дуэли с Пуппером – дрался, хотя и попал в Дубодам. Сказал, что не останется в аспирантуре – не остался. Даже Глебу он всегда спокойно бросал вызов, хотя их магические силы были несопоставимы. Громадные, направленные на авантюры и разрушение силы Бейбарсова – силы некромагии и смерти, и скромные, но созидательные и исцеляющие силы Ваньки.
   Нет, все-таки она сделала правильный выбор, хотя сердце порой и гложет… Любовь – это аскеза, нежность и жертва. Все прочее любовью не является и лишь пакуется с ней в один пакетик для опошления торговой марки. Как жаль, что Бейбарсов никогда не мог этого понять…
   Таня очнулась, только когда Ягун замахал перед ее глазами ладонью.
   – Эй! Ау! Которые в астрале: как слышите меня? Прием!
   – Чего тебе? – спросила Таня недовольно.
   – О чем ты сейчас думала? Смотришь в стену, а я до тебя целую минуту доораться не могу! Пытаюсь подзеркалить – стена стеклянная. Лазеек нету… Ну все, брысь! Я сейчас комбинезон примерять буду!
   Когда Таня уходила из комнаты Ягуна, играющий комментатор был уже занят рассматриванием внутренней бирки на новом драконбольном комбинезоне, на сей раз выписанном из Штатов и доставленном только вчера.
   – Обожаю американские инструкции! Если продают, положим, волшебную палочку, то обязательно нарисуют на ней значок, что несъедобно и в ухо совать тоже нельзя. А то вдруг какой-нибудь умник в ухо засунет, а потом в суд подаст, что не предупредили, – бухтел он.
//-- * * * --//
   Декабрь только начался. Природа все никак не могла определиться, зима сейчас или поздняя осень, и потому стояло что-то довольно размытое, промозглое и серое.
   Таня сидела на фундаменте подтопленного пляжного навеса и смотрела на океан. Ей не раз уже приходило в голову, что океан в предварительном представлении и океан такой, как он есть, – два совершенно разных океана.
   Внизу, совсем близко, вода лизала камни. Звук был монотонный, повторяющийся. Волны короткие, рваные. Одна накатывала, а другая уже отступала с потерями. Обе сталкивались с коротким всплеском, точно знакомые, мельком обменивающиеся приветствиями.
   У берега на мелководье вода не имела цвета, но была желтоватой от взвеси песка. Дальше шла темная, почти сизая полоса водорослей и снова песок. После песка вновь четкая, широкая полоса водорослей. Океан казался полосатым, как зебра. Правда, чем дальше, тем полосы были темнее, пока не исчезали совсем.
   Недавним штормом смыло большой кусок песчаного побережья, и торчащий из воды навес, на котором сидела Таня, выглядел слегка сюрреалистично.
   Чайки отдыхали на воде, лишь две-три самые беспокойные были еще в воздухе. Однако кричали они уже неохотно, лениво, как возвращающиеся с промысла цыганки.
   Утро у Тани выдалось до безобразия свободным. Гоярына и его беспокойных сыновей она напоила ртутью еще вечером. Дополнительные же занятия с третьекурсниками начинались только после обеда.
   Неожиданно Таня оглянулась, точно что-то позвало ее. На песке днищем кверху лежал старый рыбачий баркас. Он глубоко врос в песок, но Таня знала, что в противоположном борту глубокая пробоина, через которую легко забраться внутрь. Большинство учеников Тибидохса хотя бы однажды пережидали под баркасом дождь.
   Поддавшись внезапному желанию, Таня забралась под баркас. Там было тепло и безветренно. Затхло, но приятно пахло сырым деревом и влажной смолой. Старые лодки умеют умирать вкусно. Таня легла на заготовленную кем-то толстую подстилку из мха и сухих водорослей и, повернувшись лицом к свежей струе воздуха из щели, стала смотреть на песок и берег, круто обрывающийся скалами.
   Она лежала и лениво размышляла, что вот есть океан и есть рыбы, живущие на самом его дне в глубине немыслимой, где всегда кромешный мрак. Подняться наверх им невозможно. Они никогда не видели неба и солнца, и скажи им кто-нибудь, что небо и солнце существуют, рыбы не сумели бы понять, о чем речь. Есть и другие рыбы – обитающие в средних глубинах. Наверное, эти, в отличие от первых, раз или два в жизни увидят солнце, но вскоре забудут о нем. Там, наверху, у них дел нет. Они слишком заняты делами насущными, чтобы думать о вечном. И, наконец, существуют рыбы, живущие у поверхности и видящие солнце ежедневно. Некоторые рыбы, летучие, способны даже иногда взмыть над водой и, раскинув плавники, пронестись над ней.
   Таня сама не заметила, как уснула. Последней была мысль, что она подобна летучей рыбе. Что-то же заставляет ее запрыгивать на контрабас и нестись неведомо куда в поисках неведомо чего? Что-то настойчивое, ищущее. Когда же она возвращается, вновь на нее наваливаются пустота и тоска великих, закисающих в бездействии сил.
   «Я как курица, познающая радость полета лишь на краткие мгновения, пока она вспархивает на забор. От полета и воспарения духа я мгновенно устаю и падаю с забора в опилки, хлопая слабыми крыльями», – подумала Таня, не проваливаясь, но мягко ныряя в сон.
   Ее сон был коротким и жутким. Во сне Таня пыталась напиться, но вода в чашке, которую она подносила ко рту, превращалась в стекло. Неожиданно Таня осознала, что чашка исчезла, а она летит на контрабасе. Причем летит почему-то пассажиром. Впереди, со смычком в руках, сидит некто, за чьи плечи она вынуждена цепляться, чтобы не упасть.
   «Что это на меня нашло? Сроду на свой контрабас никого не пускала, а тут торчу позади кого-то, как домохозяйка на семейной метле!» – растерянно подумала Таня.
   Внезапно тот, кто вез ее, направил смычок вниз. Контрабас послушно ушел в пике. Таня прикинула, что выйти из него будет непросто. Слишком оно непродуманное, да и инструмент опасно перегружен. Таня попыталась указать тому, кто ее вез, на опасность, но тот будто нарочно не услышал. Контрабас разгонялся все быстрее. Теперь его не остановило бы даже ускоренное тормозящее заклинание. Впереди Таня увидела землю, а в ней уходящую вглубь расщелину.
   Таня попыталась перекричать ветер, вырвать смычок, потом принялась колотить неизвестного лихача кулаком по спине. Спина оказалась неожиданно холодной и гулкой. Лихач наконец оглянулся. Таня поняла, что это Бейбарсов, причем нагло ухмыляющийся.
   Закричав, Таня вырвалась из потных ручек кошмара и рывком села, ударившись лбом о низко нависшую скамейку баркаса. Это ускорило пробуждение и помогло ей быстро вернуться к реальности. Потирая лоб, Таня выползла из-под баркаса и, оглядываясь на ставший вдруг сизым океан, пошла к контрабасу. Вслед ей, зализывая следы на песке, дул ветер.
   Таня поймала себя на мысли, что после этого дурацкого сна ей страшно садиться на контрабас. Первые минуты она летела с непривычной осторожностью. Уверенность вновь вернулась лишь над тибидохским парком.
   В парке у пруда ей попался Ягун, на коленях умолявший Милюлю расстаться с длинными волосами – главным украшением русалки.
   – Ты отрежешь косу, а я ее пропущу внутрь трубы пылесоса! Волосы русалок прекрасный нейтрализатор вони! Ну разве не здорово? – убеждал он.
   Милюля ударила хвостом, окатила Ягуна гниловатой водой и нырнула.
   Играющий комментатор встал и отряхнул от песка колени.
   – Вот он, матерый эгоизм! Все себе – ничего людям! Живую рыбу ест, дура, а косу отрезать не соглашается! – с досадой сказал он.
   Когда Таня опустилась с ним рядом, Ягун спросил:
   – Чего ты такая кислая? И на спине водоросли!
   – Я заснула под баркасом. Мне даже успел привидеться Бейбарсов, который пытался вместе со мной разбиться на моем контрабасе… – не удержавшись, пожаловалась Таня.
   Она надеялась на серьезное отношение к своему сну, но Ягун стал тихо ржать, кусая себе руки.
   – Ты больной? – сердито спросила Таня.
   – Нет. Веселый. У меня на каждую твою жалобу своя ассоциация. Знаешь, что Великая Зуби недавно открыла кружок поэтов? Я хоть стихов не пишу, немедленно записался вольнослушателем. И знаешь, что я понял? Здоровущие поэтессы с косами в кулак и румянцем, граничащим с диатезом, вечно пишут трагические поэмы. Мистика сплошная, все у всех плохо, заунывно. И душу она отдаст кому попало, и в Тартар ее увлекут, и больная она вся в стихах насквозь, и умирающая. Прям зарыдал бы, да платок дома забыл!.. И, напротив, если выходит тощенькая, бледненькая поэтеска, значит, девять из десяти, стих будет бряцающий, полный жизни. Битвы на мечах в Валгалле, зори рдеют, земля трясется, от страстных поцелуев на передних зубах эмаль трескается. Короче, энергии как пальцами в розетку.
   – А я тут при чем? – подозрительно спросила Таня, которая, как большинство наследниц Евы, могла слушать любой текст, только переводя его на себя.
   – А при том, что твой сон про Бейбарсова в духе этих стишков! И контрабас отобрали, и скалы внизу, и некромаг ухмыляющийся приплелся – прям ужасы такие, что мамочка моя бабуся! Дрыхнуть надо меньше!
   Таня задумалась. В словах Ягуна явно прослеживалась логика. Кроме того, у Тани внезапно возник соблазн кое-что уточнить.
   – Слушай, просто интересно: а внешне я какая? Здоровущая или зелененькая?
   – Внешне ты маскируешься под нормальную, – заверил ее Ягун. – А это значит, что ты где-то посередине и вечно мечешься между двумя этими берегами.
//-- * * * --//
   В Тибидохсе на Жилом Этаже Таня неожиданно встретила Шурасика. Международных масштабов ботаник, одетый в фиолетовую мантию Магфорда, шагал по коридору, размахивая руками и пиная перед собой чемодан.
   – О, привет! Проводи меня! Поболтаем! – крикнул он Тане.
   Таня пошла с Шурасиком. Тот был сильно не в духе и жаловался на конченых английских бюрократов. Эти «мертвяки второго созыва», как охарактеризовал их Шурасик, отправили его в Тибидохс брать выписку из протокола заседания кафедры нежитеведения за позапрошлый год. Казалось бы, работенка проще пареной репы, да только коса нашла на камень. Громоздкая магфордская бюрократия столкнулась с обычным тибидохским раздолбайством.
   Архивы кафедры хранились у Медузии. Ключ от сейфа с гербовой печатью – у Великой Зуби. Право ставить печать на выписке имел только Поклеп, который требовал две визы: Сарданапала и Безглазого Ужаса. Безглазый Ужас взял отгул по причине полнолуния. Сарданапал же, не любивший Магфорд, тянул время, требуя у Шурасика, чтобы тот доставил из Англии письменный запрос с указанием цели получения выписки.
   Сообразив, что ему придется задержаться в Тибидохсе на пару дней, Шурасик вытребовал себе гостевую комнату, в которую сейчас и направлялся.
   В гостевой комнате Таня с интересом огляделась. Раньше она здесь никогда не была. Посреди комнаты стоял старый диван, занимавший много места. Шурасик неожиданно пожелал, чтобы его убрали.
   – Я к этому прикасаться не буду! – заявил Шурасик, за время проведенное в Магфорде успевший обзавестись капризами. – Пусть это вот отсюда унесут и заменят на обычную кровать!
   – А что, самому нельзя? Перстень тебе на что? – спросила Таня.
   Шурасик упрямо скрестил на груди руки.
   – И пальцем не пошевелю! Я верю в узкую специализацию! Специалист по забиванию гвоздей не должен заниматься вкручиванием шурупов! Именно поэтому данный диван должен двигать не я, а специально обученный кадр, который изучал в свое время историю диванного дела, принципы передвижения мебели по разным видам напольного покрытия и всякое такое!
   – Хорошо! Я позову специалиста! Только не занудствуй! – терпеливо сказала Таня.
   Через пять минут в комнату вошел ковыряющий в носу циклоп, взял диван под мышку и ушел, на прощание неметко плюнув в форточку.
   – Погоди! Это не тот олух, что торчал с дубиной у лестницы? – с подозрением спросил Шурасик, внезапно обнаруживший, что, хотя диван и уволокли, кровать никто принести не удосужился.
   – Ты обознался. Это дипломированный специалист по диванам.
   – А кровать моя где? Мне что, стоя спать?
   – Специалист по кроватям прибудет позднее. Сейчас он на симпозиуме по сборке маломерной мебели, – заверила его Таня.
   Распрощавшись с Шурасиком, Таня занесла контрабас в комнату. В комнате было холодно. Ветер играл плюмажем на шляпе Дырь Тонианно и посвистывал в глазницах черепа. Оказалось, пока Таня летала, ветер распахнул раму и сбросил с подоконника денежное дерево. Уже полгода Таня поливала его из стакана, на дне которого лежала горсть мелочи. Один из младшекурсников, Андрей Рахло, под взглядом которого полированные стулья набухали почками и выстреливали молодые побеги, сказал ей, что это к деньгам.
   Увы, в Танином случае это не срабатывало. Мелочь в стакане благополучно покрывалась зеленью, финансовое же положение по-прежнему оставалось удручающим. Видно, деньги, как очевидное изобретение мрака, согласны приходить лишь к тем, кто готов оплачивать их появление кусочками души, кроша ее как высохший батон.
   В комнате Тане не сиделось. Упругая сила жизни наполняла ее. Стены давили, потолок наползал. Буквы в конспектах ехидно подпрыгивали и мешали честно подготовиться к дополнительным занятиям с третьекурсниками.
   «Придется импровизировать на месте!» – со вздохом подумала Таня, предчувствуя, что сегодня тринадцатилетние оболтусы вгонят ее в гроб. Это все Медузия! Вот кто обожает бросать аспирантов на амбразуры! Другое дело Сарданапал. Тот вспоминает, что у него есть аспиранты, только когда в дверях его кабинета по семь раз в день с особой настойчивостью начнет прорисовываться некая смутно знакомая физиономия.
   Для Тани занятия с третьекурсниками становились чем-то вроде преддверия Тартара. Треть урока ей приходилось восстанавливать в классе тишину. А ведь у Поклепа или Великой Зуби «детки» сидели тихо, как дохлые черви в пакете с лапшой. Зато у нее, разумеется, все отрывались по полной. Таня уже успела разобраться, что громче всего орут и шумят всегда на тему: «Не шумите! А ну перестали шептать!» Должно быть, потому, что, восстанавливая порядок, можно вопить как угодно громко, с полным моральным правом на сотрясение воздуха.
   Другие две трети урока были ничуть не лучше. Среди учеников регулярно попадался юный гений, видевший цель своей жизни в том, чтобы доказать Тане, что она глупа, как амеба. Подобный гений обязательно спрашивал что-нибудь вроде: «А как сказалось второе падение редуцированных на магические причеты в землях Великого Новгорода?»
   Вопрос задавался всегда с честными глазенками, однако Таня по пакостной ухмылке вопрошающего всегда ощущала, что он-то знает ответ, а вот она, Таня, разумеется, нет. Приходилось отвечать гению что-нибудь в духе:
   – Эту тему мы осветим позднее на дополнительном уроке, на котором вместе с тобой останется весь класс. А теперь вытащи, пожалуйста, карандаш из носа и засунь его хотя бы в ухо, а то меня тошнит!
   Нет, все-таки ее стихия драконбол. Занятия с младшей драконбольной командой нравились Тане гораздо больше. К сожалению, тренировки сейчас проводились только раз в неделю, по мере того как группа Тани постепенно выписывалась из магпункта.
   – Танюш, тебе не приходило… э-э… в голову, что сыновья Гоярына уже выросли и не стоит выпускать их на новичков, которые и на пылесосе-то… э-э… едва сидят? – осторожно интересовался у нее Соловей.
   – А кого мне на них выпускать, если других драконов нет? Гоярына? Или самой летать за ними с бензопилой? Я не рвусь, а Ягун, между прочим, рвется, – бурчала Таня.
   – А без драконов пилотажу обучать нельзя?
   – Ага. А лучше и пылесосов не выдавать, чтоб не упали. Пусть скачут по стадиону на палках и орут «иго-го!» и «тпр-ру!», как на вводном занятии конноспортивной секции! – сердито говорила Таня.
   Соловей кричал на нее, топал ногами, однако перед Сарданапалом стоял за Таню горой, утверждая: «Обычные люди учатся на ошибках, а молодые тренеры и доктора – на трупах, которые еще на что-то надеются!»
   Сейчас Тане пришла вдруг мысль послушать, как проходят уроки у других преподавателей. Она поднялась по лестнице, прокралась к дверям кабинета Медузии и прильнула к ней ухом.
   – Сегодняшняя наша тема связана не столько с нежитеведением, сколько с тренировкой внимания. Пишите: «Сказочное оригами», – услышала она голос доцента Горгоновой. – Перед каждым из вас на столе лежат четыре листа бумаги. Они, по сути, ничем не отличаются, но лишь до тех пор, пока мы не начинаем складывать из них нечто. Первый слой называется maelog. Это то, что вы кладете снизу… То, что вы кладете на то, что вы кладете снизу, называется maelogvidikor. Третий слой – maelogvidikorremoloeg. Его кладут сверху того, что кладут на то, что кладут снизу. И, наконец, последний слой – maelogvidikorremoloegmederong. Его, как несложно догадаться, кладут на то, что помещают на то, что кладут на то, что кладут снизу.
   Таня ощутила, что мозги у нее начинают медленно плавиться.
   – А что означает сама фигура? – спросил тонкий девчоночий голосок.
   – Сама фигура не означает ровным счетом ничего! – категорично отрезала доцент Горгонова. – Для сказочного оригами это непринципиально. А теперь, чтобы вы – конкретно вы, дорогая моя, не отворачивайтесь! – усвоили все в правильной последовательности, повторите все, что я сказала, начиная с maelogvidikorremoloeg и до maelogvidikorremoloegmederong.
   – Но я ничего не запомнила!
   – Тренируйте память, Анечка! У вас что в черепе, мозги или одни дырки для волос?
   – Вы не имеете права спрашивать! Это новый материал! Правилами школы это запрещено! – вступился за нее головастенький мальчуган.
   Тане стало жутко. Сказать такое Медузии мог только явный самоубийца. Однако Медузия была настроена благодушно.
   – Вот и прекрасно, что материал новый! Значит, он еще не успел изгладиться из памяти у Анечки, укрепленной долговременным ковырянием в носу! А вас, господин правовед, я попрошу остаться после занятий и помочь мне почистить клетки с хмырями. Фартук и респиратор я вам выдам.
   – Но почему я? – простонал бедолага.
   – Как почему? Насколько мне известно, в правилах школы, которые вы так любите, оговорены «помощь в организации учебного процесса» и «уход за наглядными пособиями»!.. – ледяным голосом сказала Медузия.
   Тугой порыв воздуха толкнул дверь. Таня услышала, как по классу пронесся безбашенный молодой ветерок, срывая со столов все приготовленное для оригами.
   Взглядом вернув на место сорванный шпингалет, доцент Горгонова захлопнула окно.
   – Погода портится! Я всецело согласна с вами, уважаемые мои, однако это не повод всем вскакивать с мест! Упавшие бумажки можно вернуть с помощью элементарного телекинеза! – услышала Таня ее голос.
//-- * * * --//
   Ураган, первым посланцем которого был еще вчерашний ветерок, разыгрался на рассвете. Он принесся с океана, проскользнув в разрыв между скальными грядами. Первым делом ураган взлохматил и частично переломал вершины соснового бора. Свалил в пруд старый дуб, что вызвало ожесточенную стычку между лешими и водяными, в которой пострадало несколько русалок, одна наяда и три нервные дриады. Причем дриады по собственной горячности, неосторожно сунувшись преследовать врага на мелководье.
   Дальше ураган пронесся по парку, опрокидывая статуи, которые Поклеп не успел убрать в ящики с песком. У поручика Ржевского ураган вызвал такой бурный восторг, что он охрип от радостных воплей, едва не заболел от перевозбуждения и растерял все торчащие у него в спине ножи.
   Недолеченной Даме, как личности до кончиков ногтей трагической, буйные восторги мужа не нравились. Она скорее предпочла бы, чтобы он порыдал где-нибудь в сторонке или по примеру Безглазого Ужаса слегка пораскинул мозгами по подвалам Тибидохса.
   – Вольдемар, умоляю вас: будьте благоразумны! Не надо экстазов, криков, ничего этого не надо! – настойчивой осой гудела она.
   Таня услышала ураган на рассвете. Не зная еще, что это такое, сквозь сон удивилась монотонному гулу и шуму, которые издавали массивные, окованные железными полосами подъемные ворота. Ветер давил на них с ровной, беззвучной силой. Ворота стонали и раскачивались на цепях.
   На тесную площадку, окруженную с трех сторон стенами, нанесло океанской пены, и она лежала огромной, почти в треть башни желтоватой шапкой. Рыхлая влажная земля, сорванная с клумб, налипала на мраморные основания статуй. Она же забила фонтаны.
   К десяти утра могучий ураган, до того наступавший единым фронтом, ослабел и распался на множество буянящих ветерков-мародеров. Гуляя по двору Тибидохса между его башнями и многочисленными постройками, ветра-мародеры опрокидывали бочки, охотились за плохо запертыми форточками, срывали и закручивали вывески.
   В четверть одиннадцатого в окно к Тане забарабанил Соловей.
   – Драконы! – крикнул он, задыхаясь, и, не объясняя ничего, умчался.
   Таня схватила контрабас и полетела за ним. Ветер рванул ей навстречу, но сил для атаки у него уже не оставалось, и он лишь швырнул ей в глаза горсть пыли.
   Ворота ангара сыновей Гоярына были вдавлены внутрь и распахнуты. Ангар же Гоярына больше напоминал консервную банку, которую за отсутствием ключа вскрыли топором, а после бросили в костер, чтобы она как следует обуглилась.
   Увидев Таню и Соловья, джинны-драконюхи заметались, симулируя деятельность. Потом все быстро слиняли. Лишь один, которого Соловей настиг, пояснил, что случилось.
   Первым ураган атаковал ангар с молодыми драконами и выдавил ворота. Сыновья Гоярына стали в испуге метаться и улетели. Причем улетели все шесть – Ртутный, Пепельный, Стремительный, Искристый, Огнеметный и Дымный. Перед тем как улететь, Огнеметный немного прочистил стадион от лишних, по его мнению, скамей.
   Гоярын, возбужденный воем ветра и тревожными криками сыновей, стал биться в ангаре. С воротами он не совладал, но проломил хвостом крышу, спалил огнем те скамьи, которые оставил ему добрый сынок, и тоже улетел.
   – А вы почему не ловили? Вас же тут, дармоедов, целая толпа! – рявкнул Соловей.
   Джинн горячо залопотал что-то невнятное, из чего Таня заключила, что им, бедолагам, помешали роковые обстоятельства, которых он, Махмуд ибн Юсуф ибн кто-то там, еще не придумал.
   – Но драконов же удержала Грааль Гардарика ! – с надеждой сказала Таня.
   – Ураган снес Грааль Гардарику еще на рассвете. Иначе он вообще не ворвался бы на Буян! Не думаю, что Сарданапал восстановит ее раньше вечера. Где к тому времени будут драконы, предсказывать не берусь, – отвечал Соловей.
   В его голосе была непривычная горечь. Плоское желтоватое лицо казалось вылепленным из мятой бумаги.
   – А если догнать? – сгоряча вызвалась Таня.
   Соловей усмехнулся и ничего не ответил, позволив ей самой осмыслить всю наивность затеи.
   Драконы, особенно испуганные или разозленные, летят вдвое быстрее любого контрабаса, не говоря уже о пылесосах, метлах и прочем мусороуборочном инвентаре. Драконюх же неспособен был даже внятно объяснить, в какую сторону они полетели. Ему вообще показалось, что в разные, хотя потом все почти наверняка сбились в стаю.
   – Я все равно полечу! Вдруг повезет! Драконы могут носиться над Буяном кругами! – упрямо заявила Таня.
   – Не сейчас! – отрезал Соловей. – Только попробуй не послушаться – узнаешь, что такое штопорный свист! Одна закрученная струна от твоего контрабаса, думаю, все же останется.
   Таня усомнилась, что у Соловья поднимутся губы на ее заслуженный инструмент, однако проверять не стала. В некоторых случаях «нет» может означать «да», однако сейчас лучше не экспериментировать.
   – Но почему? – спросила она.
   – Посмотри на небо! – велел Соловей.
   Таня послушалась. Воздух как-то странно сгустился. Казалось, его можно резать ножом и укладывать на бутерброд. Со всех сторон на Буян наползали многослойные тучи. Сверху сквозь них еще робко пыталось пробиться солнце, однако ближе к земле тучи стали уже фиолетово-сизыми, непроницаемыми.
   – Хотите сказать, в таких тучах я их не найду? – беспомощно спросила Таня.
   – Хочу сказать, что через двадцать минут ты не найдешь Буяна, – пояснил Соловей.
   Он не ошибся. Не успела Таня вернуться в Тибидохс, как снег повалил так густо, точно там, наверху, двести тысяч подушек одновременно сделали харакири. Снег налипал на одежду, на волосы, даже на ресницы. Таня едва добралась до окна. Отяжелевший контрабас повиновался плохо. Таня поняла, что не послушайся она тренера и помчись искать драконов, она сгинула бы без следа в этой снежной массе, такой густой, что даже смычок в вытянутой руке едва различала.
   Снег валил весь день. Он заполнил ров и иссяк лишь к вечеру. Громадные тучи высыпались без остатка. «Отбомбились!» – констатировал Ягун. Парк занесло, и лишь незамерзший пруд смотрел в небо немигающим и растерянным темным зрачком.

0

2

Глава 2
   NEC PLURIBUS IMPAR [1 - Не уступающий и множеству (лат.). Девиз французского короля Людовика XIV.]
   Невозможно закопать на пути человека все ямы, зато можно научить его из них вылезать.
Медузия Горгонова

   Ванька не любил гостиниц в небольших городах. Точно солдаты, которым приказали рассчитаться на первый-второй, они делились на две примерно равной численности группы. Одни были убитые и прокуренные. Запах табака навечно поселился в их покрывалах и шторах и не выветривался даже заклинаниями ураганного ветра. Кран в ванной капал прозрачными слезами, а ночью через равные промежутки времени горестно булькал, всхлипывал или икал. Населялись такие гостиницы большей частью командированными, которые вечером дисциплинированно расходились по номерам, прежде товарищески разводя ослабших от непрерывного бухучета.
Гостиницы второй группы были полной противоположностью первым. Шторы в них не пахли табаком, краны не капали, лифты не гудели, а номера открывались не прокручивающимися ключами, а магнитными карточками. В каждой комнате обязательно стояла вазочка с сушеными лепестками роз. На телевизионном пульте обретался таинственный след помады, а кокетливые шторы напоминали фату невесты. На стенах селились картины, изображавшие не родные березки, а какой-нибудь манерный европейский городок.
   Командированные в гостиницах второго рода почти не водились. Населялись они в основном мирными пожилыми стадами путешествующих германцев, а также американцами и англичанами средних лет, невесть что забывшими в российской глубинке. Эти вторые на туристов были похожи мало, а на собственников крупного бизнеса еще меньше. На лицах у них был вечный насморочный сплин. По утрам за завтраком они долго щекотали желтым ногтем дрожащий омлет, точно желая услышать, как он не выдержит и хихикнет.
   Знатоком гостиниц Ванька стал не так давно и во многом поневоле. Ночами, коченея на пылесосе, он выслеживал неуловимую многоглазку . Всматривался в синевато-пористую, похожую на застывшие волны, снежную гладь, надеясь увидеть внизу слабую вспышку маленьких цветов.
   Ваньку вела та спокойная, неприметная сразу сила, которая всегда заставляла его доводить намеченное до конца, какие бы непредвиденные препятствия ни появлялись в процессе. Сила эта проявлялась давно и во всем. Еще до Тибидохса, когда ему было лет восемь, Ванька задумал построить яхту внутри бутылки. По неопытности с самого начала он промахнулся и бутылку взял неподходящую, пивную, мало того что с зеленым малопрозрачным стеклом, но еще и с дефектным утолщением внутри горлышка, которое мешало проталкивать внутрь детали. Но все же он справился, хотя у него ушло на это долгих четыре месяца.
   Так же получалось и теперь. Местонахождение многоглазки Ванька ощущал с точностью в пятьдесят квадратных километров. Другими словами, найти ее было так же трудно, как яблоко, о котором только и известно, что оно спрятано где-то в Москве. Ночь проходила за ночью, а поиск все не давал результатов.
   Под утро окоченевший, почти превратившийся в сугроб Ванька осознавал, что ему надо где-то отогреться и отоспаться. Спать в поле не решился бы даже маг уровня Сарданапала. Даже джинн Абдулла не отважился бы, ибо от мороза джинны сгущаются и впадают в спячку.
   Ванька разворачивал карту и отыскивал на ней тот населенный пункт, что был поближе. В поселках гостиницы встречались нечасто, так что, при возможности, он предпочитал выбирать город, даже если до него надо было лететь на час дольше.
   Где-нибудь недалеко от гостиницы он, стараясь не привлекать внимания, снижался, делал два-три приседания, разминая ноги, и входил. Иногда Ванька задумывался, за кого его принимают в этих гостиницах? Обмерзшего, с обмороженным лицом, едва владеющего речью от холода. Без вещей, зато с пылесосом в руках. Ноги до колен были в ледяных штанах, которые при каждом шаге звенели и роняли сосульки. Объяснялись «штаны» просто. Выплевывая из трубы огонь, пылесос растапливал оседавшую на нем изморозь. На брюки Ваньке стекала вода, при первом удобном случае замерзавшая.
   С деньгами у Ваньки было не то чтобы туго, а вообще никак. Начиная со школьных лет все его существование подтверждалось правилом, что ниже нуля чисел нет. В результате за гостиницу и еду Ванька предпочитал расплачиваться заклинанием халявум . После зеленой искры выражение лица у администраторши обычно становилось удовлетворенным, и она принималась самостоятельно заполнять карточку, тщательно списывая паспортные данные с какого-нибудь рекламного проспекта.
   Вот и в этой петрозаводской гостинице все было как всегда. Даже подозрительно «как всегда», что Ванька осознал позднее. Администраторша, суровая с виду, необъяснимо блондинистая дама с темными сомкнутыми бровями, внезапно смягчилась и, рассматривая всунутый ей Ванькой календарь с городской набережной, позаимствованный тут же, на стойке, воскликнула:
   – Надо же! Вас действительно так зовут?
   Ванька вежливо улыбнулся. Две секунды назад он мысленно произнес паспортное заклинание ксивум , и, разумеется, представления не имел, какое имя администраторша прочитала на календаре.
   – Бывают же такие совпадения! Неболяка Остап Тарасович! Так звали начальника моей бабушки! Хороший был человек, отзывчивый, подполковник запаса! Все, бывало, придет, на коленях покачает! – продолжала умиляться администраторша.
   Ванька слегка удивился. Обычно ксивум срабатывал на кого-то из родственников по мужской линии, хотя, конечно, магия могла дать сбой.
   Получив ключ от номера, Ванька направился к лифту, наметанным глазом определив, что гостиница скорее марципаново-кокетливого рода, чем табачно-командировочного. Что ж, тоже неплохо. Правда, когда его пылесос оттает, цветочными лепестками здесь будет пахнуть значительно меньше.
   На полдороге к лифту путь Ваньке преградил швейцар, по причине морозов обитавший не снаружи гостиницы, а в холле. Ванька молча показал ему магнитный ключ от номера. На сытое лицо швейцара выползло удивление. Такие, как Ванька, гостили у них редко.
   – Помочь донести вещи? – предложил швейцар.
   – Вещи на вокзале. Принесу позднее, – с привычным щемлением совести соврал Ванька.
   После колких буравчиков Поклепа бульдожьи глазки швейцара не могли укусить его достаточно больно. Им только и оставалось, что хватать Ваньку за заснеженные ботинки и покрытые коркой льда брючины.
   – А это?.. – палец швейцара ткнул в пылесос.
   – Выставочный образец! – заученно ответил Ванька, успевший уже привыкнуть к тому, что каждая профессия накладывает на человека свой отпечаток.
   Швейцар задумчиво покосился на покрытый вмятинами, с облупившийся краской образец, из трубы которого на пол упала большая мутная капля, с подозрением принюхался и предупредил:
   – Имей в виду! У нас курят только на балконе!
   Ванька, никогда в жизни не куривший, пообещал курить только на балконе.
   Поднявшись на пятый этаж, он мельком взглянул на схему, изображенную на магнитном ключе, и свернул налево. По дороге ему попались два автомата – один с булькающим бочонком минеральной воды, другой для пополнения счета мобильных телефонов. Сразу после второго автомата коридор резко сузился.
   Ванька понял, что его комната крайняя. Свет в узком аппендиксе, ведущем к номеру, не горел. Навстречу от двери качнулась длинная фигура. Ванька, не сразу привыкший к полумраку, несколько раз моргнул, прежде чем узнал. Перед ним стоял Глеб Бейбарсов.
   – Привет! – сказал Ванька машинально и тотчас пожалел, что поздоровался. Не те у них были отношения.
   Бейбарсов молчал, с иронией разглядывая его. В отличие от Ваньки, который больше напоминал оживший сугроб, Глеб был одет с иголочки. Дорогие светлые туфли, не ведавшие соленой каши подмороженных улиц, черный костюм от Червелли и Гробано, белоснежная рубашка. Только галстук отсутствовал и ворот был расстегнут, что придавало визиту Бейбарсова эдакую снисходительную неофициальность.
   Правую руку Глеб зачем-то держал в кармане. Заметив, что Ванька смотрит на нее, он усмехнулся и показал Ваньке пустую ладонь.
   – Боишься? – спросил он насмешливо.
   – И не надейся! – задиристо сказал Ванька. – Ты что, тоже здесь поселился? И давно?
   – Думаю, секунд тридцать назад, – заверил его Глеб.
   – И надолго?
   – Пока не закончу одно дело, – таинственно ответил Бейбарсов.
   Ванька не стал спрашивать, что за дело. Он и так чувствовал, что «одно дело» – это он сам. Оставалось только уточнить, в какой мере некромаг собирается его «закончить».
   Ванька и сам до конца не понимал почему, но он действительно не боялся. Несмотря на то что магические возможности их были несопоставимы, он ощущал, что существует сила, гораздо более могущественная, чем мрак. Сила, которая охраняет его и не позволит некромагу ни посягнуть на его жизнь, ни разлучить с Таней, если, конечно, он сам не отступится, не пойдет на попятный и не предаст в сердце того, что ему дорого.
   – Как ты меня нашел? – спросил Ванька.
   – Зеркало Тантала… – небрежно пояснил Глеб. – Я знаю, где ты в любую секунду дня и ночи. Я могу даже посмотреть твоими глазами, если закрою свои.
   – А я вот нет, – сказал Ванька.
   – Что, серьезно? – удивился Глеб. – Мне казалось, зеркало наделяет этим даром обоих. Странно.
   – Да, странно, – согласился Ванька. – Магщество тебя еще ищет?
   – Изредка. Либо когда я очень нарываюсь, либо когда кому-то из охотников хочется личного экстрима, – последовал неопределенный ответ.
   Ванька открыл номер карточкой и вошел, зацепив дверь пылесосом. Бейбарсов, не дожидаясь приглашения, проследовал за ним. В комнате он сразу метнулся к окну и задернул шторы, хотя в комнате и так было темновато.
   Ванька не стал спрашивать зачем. Он и без того понимал, что Глеб скрывается. Вот только кто, интересно, увидит его на высоте пятого этажа да еще в номере, выходящем окнами на пристань, где до весны вмерзли в лед красные ракеты, идущие на Кижи?
   Существовало и нечто иное, чему Ванька не мог найти объяснение. Он смотрел на белое лицо Бейбарсова и ему чудилось, что Глеб упорно поворачивается к нему только левой стороной. Правую же таинственно прячет, стараясь, чтобы на нее не упал свет от окна.
   Ванька скинул деревянную от мороза куртку и повесил ее на батарею.
   – Что, тяжелые времена? – поинтересовался Бейбарсов, наблюдая, как Ванька ломает смерзшиеся шнурки на ботинках, прежде чем развязать их.
   Ванька не ответил, позволив дурацкому вопросу повиснуть в воздухе и вернуться к самому Бейбарсову. Дурацкие вопросы существуют не для ответов, но исключительно для повышения внутреннего рейтинга тех, кто их задает.
   – Ну? Молчание – знак согласия? – уточнил Глеб.
   – Или игнорирования, – предложил другую версию Ванька.
   Он поочередно избавился от ботинок и теперь разглядывал носки. Снег пролез в голенища, и по носкам сверху вниз расползалась влага. У Ваньки была походная привычка стирать и сушить носки искрами, не снимая их. Небольшое облако пара и на тебе вновь свежие, чистые и сухие носки. Гораздо проще, чем прыгать у крана, засовывая внутрь носка мыло, тереть, доставать мыло с приставшими к нему нитками, а затем вешать мокрые, точно дохлые, носки на батарею.
   Решив, что церемониться с Бейбарсовым не имеет смысла, Ванька высушил носки искрами и с вызовом подул на кольцо. Облако пара поднялось и растаяло.
   – Страдаешь от избытка внутренней культуры? – поморщившись, спросил Бейбарсов.
   Ванька подумал, что он мог бы и не морщиться. Запах был вполне нейтральным, да и брезгливость некромагов, которых еще в раннем детстве заставляют зубами сдирать кожу с дохлых котят, не следует преувеличивать.
   Не обращая на Бейбарсова внимания, Ванька подошел к окну, открыл его и свистнул, подзывая рюкзак. Минуту спустя серый, раздувшийся от вещей рюкзак тяжело перевалился через подоконник. Он был покрыт изморозью. Ремни обледенели. Тащить его с собой в гостиницу Ванька не решился. С такими рюкзаками не пускают и на три вокзала в Москве.
   – Твой? – спросил Глеб.
   – Мой.
   – Оно и видно. Ты туда что, бутылки собираешь? – брезгливо поинтересовался Глеб.
   – Опасаешься конкурентов? – в тон ему ответил Ванька.
   Ответ получился удачным. Лощеный Бейбарсов пожелтел, как обваренный кипятком лимон.
   Из рюкзака Ванька извлек миксер и пять пачек дешевых папирос без фильтра. Он ссыпал папиросы в болтавшуюся на ремне рюкзака железную кружку и, насвистывая, стал перемалывать их миксером. Затем тщательно выбрал самые крупные куски бумаги и достал из рюкзака большой термос.
   – А сейчас можешь зажимать нос! Бульон из тухлых селедочных голов пахнет не особо приятно! – предупредил Ванька, откручивая крышку термоса.
   Нос Бейбарсов зажимать не стал, только насмешливо вздрогнул бровью. Как Ванька и предполагал, брезгливым он становился только, когда находил это выгодным. Ванька ссыпал внутрь бульона табак и, поспешно закрутив крышку, тщательно разболтал.
   – Уф! Теперь хотя бы дышать можно. Я пробовал покупать трубочный табак, но он не везде есть, да и дорого, знаешь ли, – пояснил Ванька.
   – Зачем это тебе? – спросил Бейбарсов.
   – С утра вылью в бак пылесоса. Я много летаю. Русалочья чешуя мне не по карману. Приходится мудрить.
   – И что, пылесос на этой дряни не глохнет? Фильтры не забивает? – усомнился Глеб.
   – Нет. Только один раз было: «дыр-дыр-дыр» и двигатель остановился. Я падаю. Пытаюсь хотя бы ойойойсом подстраховаться, да только кольцо обледенело. Я на него дую, о куртку тру – дохлое дело. Но, видно, фильтры встречным ветром продуло, и движок снова завелся. Правда, почти у земли уже.
   Ванька рассказывал об этом, как о чем-то довольно забавном, хотя в момент, когда все происходило, забавно ему не было.
   – Ты самоубийца! – сказал Бейбарсов без осуждения. Констатировал факт.
   Внезапно рюкзак у ног Ваньки зашевелился. Внизу рюкзака что-то пузырем вздулось, а затем решительно стало выкарабкиваться наружу.
   – Разводим крыс на мясо? – с интересом спросил Глеб.
   Он смотрел на раскрытую горловину рюкзака, однако узкая, как у морского конька, голова показалась из бокового кармана. Немигающие глаза сердито уставились на Бейбарсова. Из ноздрей вырвалась едкая струйка дыма, которая легко могла перейти во что-то более существенное.
   Тангро выполз на рюкзак и неуклюже, со сна, захлопал кожистыми, маленькими, как у цыпленка, крыльями. Как и прежде, он был не крупнее двухмесячного котенка, салатово-зеленый. Когда Тангро вздыхал, в ноздрях-запятых вспыхивали алые искры. Острый, как пила, гребень начинался от шеи и шел до кончика хвоста. На пару секунд Тангро завис над рюкзаком, а затем решительно полетел к Бейбарсову.
   Ванька прекрасно понял, что это означает, и метнулся за ним. Чудом перехватив Тангро, он прижал его к груди. В прыжке Ванька сбил Тангро прицел. Струя пламени, предназначенная Глебу, лизнула стену. Запахло паленой проводкой. Выворачиваясь, Тангро сердито забился в руках у Ваньки. Чешуя мгновенно нагрелась, покраснела, и Ваньке, чтобы не сжечь ладони, пришлось завернуть пелопоннесца в полотенце.

   – В куколки не доиграл, Валялкин? И как зовут этого карманного зверя? – спросил Глеб.
   – Никак, – резко сказал Ванька.
   Бейбарсов ухмыльнулся. У Ваньки мелькнула мысль, что вопрос был провокационным. Вероятнее всего, Глеб слышал имя дракона раньше.
   – Ну никак так никак. Или тебя смущает: «Драконы и лошади интуитивно боятся и ненавидят некромагов»? – насмешливо процитировал Глеб.
   – Считаешь, у них нет для этого оснований? – спросил Ванька.
   Он торопливо соображал, с какой радости Тангро надумал проснуться. Кормил его Ванька по драконьим меркам недавно, всего сутки назад, и теперь должен был проспать не меньше недели. Особенно в морозы, с которыми у драконов всегда были неважные отношения. Оставить же Тангро в сторожке лесника Ванька не рискнул. Тангро был товарищ непредсказуемый и вполне мог подпалить сторожку, надумав, к примеру, погреться в раскаленных углях, к которым драконы питают слабость.
   Заметив, что шея укутанного в полотенце дракончика коварно извернулась и голова нацелилась на Глеба, он быстро повернулся, спасая Бейбарсова от очередного раскаленного плевка. В этот раз плевок попал на картину с видом города Амстердама в майскую пору. В результате плевка город Амстердам с картины удачно сгинул, и остался один месяц май. Да и он угадывался в основном по названию.
   – Странная вещь! – сказал Бейбарсов. – Эти твари не особенно умные, но многое чувствуют. Первые некромаги проходили инициацию, поедая драконьи сердца. Естественно, дракон после этого в некотором роде погибал. Милый такой народный обычай… Лошадям же приходилось даже хуже. По одному лошадиному сердцу некромаг должен был съедать ежегодно.
   – И ты тоже ел?
   – Ел, но мне не понравилось. Оно довольно жесткое, и в нем много сосудов всяких. Не разжуешь. Обезьяньи мозги, к слову сказать, вкуснее.
   – Знаешь, – тихо сказал Ванька, – мне хочется тебе врезать!
   – Ну так врезал бы. А то когда об этом говорят, дальше слов обычно дело не идет, – сказал Бейбарсов устало.
   То небольшое оживление, которое было на его лице поначалу, теперь улетучилось и уступило чему-то мертвенному и неподвижному. Казалось, над Глебом сгустилось темное облако.
   – А теперь давай поговорим серьезно! Ты, наверное, догадываешься, что я пришел не затем, чтобы болтать с тобой о лошадях! – вдруг жестко сказал Глеб.
   Понимая, что полотенце его долго не удержит, Ванька запер Тангро в ванной, набрав в раковину воды. Тангро любил плескаться и нырять, и Ванька по опыту знал, что вода должна его отвлечь.
   Вернувшись, он устало опустился на кровать. Тело и мысли медленно оттаивали после ночи на морозе. Не будь в номере Бейбарсова, Ванька вырубился бы мгновенно, даже не раздеваясь.
   – Чего тебе надо? – спросил он.
   Нужно отдать ему должное, Глеб не стал блеять, мычать и шевелить пальцами. Ответ был мгновенный и краткий:
   – Таню.
   Ванька невесело усмехнулся. Не слишком оригинально.
   – Я что, похож на Таню?
   – По счастью, нет.
   – Тогда чего тебе надо от меня? Моего разрешения?
   Бейбарсов коснулся пальцем правой, скрытой от Ваньки щеки, вздрогнул и уронил руку.
   – Я долго думал. Я не могу уйти. Таня не для тебя! – сказал он с усилием.
   – Ты же вроде как ушел навсегда? Тогда, на поле? Все было так благородно и красиво. Институтки рыдали и плакали. И что теперь? Решил повторить фокус для закрепления пройденного? – спросил Ванька.
   Лицо Бейбарсова не изменилось, но что-то подсказало Ваньке, что его собеседник уязвлен.
   – Неправда. Я хотел уйти и ушел на самом деле, всерьез, но оказалось, этого нельзя было делать.
   – Почему?
   – Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Таня не такая, какой кажется. Она не твоя! – резко произнес Глеб.
   Ванька откинулся назад, но положение тела его не удовлетворило, и он привстал, переместив подушку между спинкой кровати и стеной. Глеб следил за ним с недоумением. Видимо, в его представлении Ванька должен был скрежетать зубами, заламывать руки и бить его, Глеба, по голове табуреткой. Ванька же испытывал только усталость и желание, выпроводив гостя, лечь спать. «Роковой юноша», то появляющийся, то исчезающий, вечно таинственный, как Монте-Кристо, его утомлял и казался гибридом Жоры Жикина и Пуппера в нарочито сломанных и модно подклеенных очечках.
   – Ты не знаешь Таню! Она не такая! – повторил Бейбарсов.
   – И какая же она? – спросил Ванька с любопытством.
   Глеб задумался, подбирая слово.
   – Она ведьма! – сказал он убежденно.
   Ванька хмыкнул. В ведьмах он, как выпускник Тибидохса, понимал достаточно. Формально каждую волшебницу можно назвать ведьмой, и не ошибешься, но тут деление скорее нравственное. Да и Бейбарсов явно имел в виду что-то конкретное.
   – Она не ведьма, – сказал Ванька.
   – Я тоже думал про нее, как ты, но ошибался. Она ведьма! Поверь мне, потомственная! Ее прабабка раскапывала землю под виселицами, искала корни мандрагоры. Она же выкапывала трупы. А двоюродный дядя ее отца, Леопольда Гроттера? Знаешь, какое у него было прозвище? «Маг отравленное дыхание». Ему приносили портрет человека. Он дышал на него, и человек умирал, не болея, внезапно и скоропостижно. Я видел их! Я говорил с ними. Они согласны с тем, что Таня должна принадлежать мне… – На лбу Бейбарсова выступили крупные капли пота.
   Ванька резко сорвался с кровати. Если это не бред сумасшедшего, то вывод напрашивается только один. Вывод ледяной и пугающий.
   – Где ты их видел? – резко спросил Ванька.
   Бейбарсов не ответил. Вместо этого он вскинул руку, будто хотел вцепиться в Ваньку, но лишь царапнул ногтями его по лбу. Казалось, это бесконтрольное движение неприятно удивило и самого Глеба. Он облизал губы и отступил на полшага, точно спасая Ваньку от себя самого на случай повторения буйства.
   – Это случайность, – сказал он, тяжело дыша. – Ты должен отдать мне Таню. Отдашь?
   Ванька засмеялся.
   – Тебе не кажется, что Таня выбирает сама? Я могу подарить тебе пылесос, но не живого человека, – сказал он.
   Бейбарсов нетерпеливо выдохнул через нос, как человек, вынужденный слушать глупости.
   – Родной, кто же девушку слушает? Ее слышать надо, а не слушать. Она и сама-то обижается, когда делают так, как она говорит. Хочешь обидеть девушку – пойди у нее на поводу и поступи как она советует.
   – Если ты такой умный и роковой, чего тогда ты у меня в номере прыгаешь? – поинтересовался Ванька.
   Бейбарсов порывисто шагнул к нему.
   – Ты все прекрасно понимаешь! Перестань вмешиваться! Отойти в сторону! Таня все равно тебя когда-нибудь бросит. С тобой ее удерживает лишь чувство вины. Ты ее старый друг, она знает тебя с детства, ты много для нее сделал. Но она тебя не любит.
   – Думаешь, если я вдруг исчезну, она сразу прибежит к тебе? – задумчиво спросил Ванька.
   На той половине лица Глеба, что была видна, метнулась тревога.
   – О, нет! Я достаточно ее знаю. Она не придет. Не придет именно потому, что позову ее я. Ей проще будет достаться какому-нибудь Пупперу, который нужен ей как пляжная панамка лютой зимой, чем вернуться ко мне. Она сама себя вконец запутает, будет рваться, страдать… Она не может без этого. Свет и мрак раздирают ее изнутри на две почти равные половины. Недаром Чума-дель-Торт стремилась получить ее тело… Дело не только в тех силах, что Танька у нее забрала. Там это знают.
   Слух Ваньки цепко ухватил это случайно проскочившее там . Уже несколько минут личность Бейбарсова казалась ему раздвоенной. Будто их не двое было в комнате, а по меньшей мере трое. Причем третьей была не Таня, чье имя они так часто упоминали.
   – Я все равно получу ее! Если тебя не будет, чувство вины перед тобой рано или поздно исчезнет, и она придет ко мне! – крикнул Бейбарсов.
   Повернувшись, он вскинул руку на уровень груди Ваньки. Валялкину показалось, что длинный и тонкий, с отчетливым белым ободом ноготь на мизинце некромага уколол его сердце, точно оно не было защищено плотью и ребрами. Он ожидал смерти, но боль внезапно ушла, а рука Глеба задрожала и опустилась. На висках некромага Ванька увидел мелкие, бесконечно раздробленные, как шарики ртути, капли пота.
   – Нет, не могу! Не получается. Зеркало Тантала связало наши судьбы! Убив тебя, я прикончу и себя тоже! – сказал Бейбарсов.
   – Наши судьбы не связаны! – упрямо сказал Ванька, не желающий иметь ничего общего с Глебом. Сама эта мысль была омерзительной, точно ему предложили надеть чужое грязное белье.
   Бейбарсов ухмыльнулся.
   – Ты так считаешь? Ну в таком случае тебе сейчас и бояться нечего, – сказал он.
   В руке у Глеба появился маленький, внешне нестрашный нож с деревянной ручкой и узким темным лезвием. С насмешкой глядя на Ваньку, Глеб раскрыл ладонь, немного помедлил и, по-прежнему не отрывая от Ваньки пристального взгляда, медленно провел диагональную кровавую черту от указательного пальца к мякоти.
   Ванька стиснул зубы, ощутив тупую пульсирующую боль в руке. В первые секунды боль была совсем слабой, но с каждой новой пульсацией усиливалась. По пальцам в направлении ногтей наперегонки побежали красные капли.
   Немного выждав, Бейбарсов подул на свою ладонь, и рана затянулась на глазах. Там, где она была, осталась лишь полоска розовой кожи. Зато у Ваньки кровь продолжала хлестать.
   – Что, больно? У тебя будет заживать немного дольше. Ну да ты же у нас ветеринарный маг! Изобретешь себе компресс из мертвой коровы, – сказал Глеб с издевкой.
   Ванька подумал, что даже в шутках Бейбарсова невольно тянет к дохлятине.
   – Это ничего не значит, – сказал Ванька упрямо.
   – Как это не значит?
   – Плоть и дух существуют по разным законам. Повредивший плоти не повредит духу. Но не позавидуешь тому, кто в угоду страсти подчинил свой дух плоти. Он подобен скупцу, замуровавшему себя среди золотых слитков в трюме тонущего корабля, – сказал Ванька.
   Он сам не знал, кто или что заставило его произнести эти слова и откуда вообще пришло к нему это знание. Бейбарсов дернулся, точно его ударили хлыстом по лицу.
   – Что спасает тебя самого от зеркала Тантала? Как ты сопротивляешься? У тебя есть обереги? Поделиться можешь? – быстро и жадно спросил он.
   Ванька покачал головой.
   – Да нет у меня никаких оберегов! – сказал он, и это было правдой.
   Бейбарсов всматривался в него с недоверием.
   – Быть этого не может! Мы давно должны были слиться. Стать чем-то единым, схожим. Но мы по-прежнему разные. Где ты берешь силы, чтобы сопротивляться?
   Ванька рассеянно слушал Бейбарсова, вполне понимал смысл его слов, но воспринимал их отрешенно. Ему вдруг вспомнился отец.
   В тот далекий уже день он заскочил в стеклянный магазинчик за пивом – начинал он всегда скромно – и, выходя, зацепил дверью молодого парня. Аргументы слова как-то очень быстро перешли в аргументы действия. Причем первым врезал, кажется, отец Ваньки, и не факт даже, что был прав. История рода Валялкиных об этом умалчивает, зато не умалчивает она о том, что у парня оказалось трое друзей. Отец же был один. Шестилетний Ванька в расчет не шел. Его магические дарования проявлялись на том этапе разве что в способности съесть ровно на сто сосисок и одно ведро манной каши больше, чем ему предлагалось.
   Ванька стоял и смотрел, как дерется его отец. Один против четверых. Жилистый, сухой, отец смело шел навстречу ударам, уклонялся, подныривал, наносил ответные. Даже когда ему сломали нос, отец продолжал драться. Разве что чуть больше набычился и мотнул головой.
   Никакого особенного чуда не произошло. Количество в очередной раз победило качество, и приема против лома не оказалось. Отца свалили, хорошо отпинали ногами и убежали. Потом отец с Ванькой ехали в машине «Скорой помощи». Отец откашливал кровь и все пытался встать, а медбрат и водитель орали на него, чтобы он не пачкал салон машины. Отец лежал на носилках и подмигивал Ваньке быстро заплывающими глазами. Все, мол, в порядке, не дергайся! Мы им показали!
   Ванька плакал, но гордился своим отцом. Потом отец как-то неправдоподобно быстро покатился под гору и пропал с горизонта. Ванька же, хотя и продолжал носить его подарок – желтую майку, очень скоро разобрался: чтобы драться с кем-то внешним, нужно разовое мужество. Чтобы жить и драться с самим собой – нужно мужество ровное и постоянное.
   Жизнь – это забег на длинную дистанцию. Не спринт, а марафон. Человек, забывший учесть эту мелкую деталь, подобен охотнику, который бестолково выпустив все заряды в прыгающую по веткам синицу, оказался затем с пустым магазином перед шестью голодными волками.
   Вспомнив о Бейбарсове, Ванька повернулся к нему. Тот, прищурившись, наблюдал за ним. Казалось, Ванькины мысли для него открытая книга.
   – А она знает правду? Зачем нужна многоглазка ? – невинно поинтересовался Глеб.
   Ванька поразился точности, с которой был нанесен удар. Откуда Бейбарсову вообще известно, зачем он, Ванька, ночами носится на пылесосе над заснеженными лесами? Тане Ванька сказал, что многоглазка помогает зажечь огонь в погасших драконах. И это было не совсем ложью. Это была та самая полуправда, которая во много раз лукавее открытой и явной лжи.
   Ванька давно понял, что такого, как Бейбарсов, можно обезоружить только предельной, фактически граничащей с юродивостью искренностью. Везде, где есть хотя бы намек на лукавство, Глеб будет чувствовать себя как рыба в воде. Нельзя обмануть некромага, чей дар сам по себе есть боль и ложь.
   Зло – лукавая сила. Оно, как червь, не имеет нравственного позвоночника. Вечно кривляясь, оно пародирует добро и, умело действуя чужим оружием, улавливает слабых. Если поручить злу закрутить гайку, оно не откажется взять ключ, но либо недокрутит ее, либо перекрутит.
   – Раз ты задал вопрос, значит, ответ тебе известен. Многоглазка убивает всякое лукавство, неискренность, актерство. Человек, вдохнувший ее запах, будет отчетливо видеть все силки и капканы зла. И правду от него уже не скроешь, – сказал Ванька.
   – Что? Без магии уже никак Таньку удержать не можем? «Колдуй баба – колдуй дед! Дай мне Таньку на сто лет»? – поддразнил Бейбарсов.
   – Многоглазка не обладает приворотной магией, – хладнокровно парировал Ванька. – Но она позволяет заглянуть человеку в сердце. Если снаружи человек герой, а в сердце у него гниль – это сразу станет видно, будь на нем хоть двойные латы. Хочешь вместе найдем многоглазку и встанем перед Таней? И пусть победит тот, кто ей действительно нужен.
   Ваньке почудилось, что при слове «гниль» щека Бейбарсова дернулась. Он резко толкнул ногой столик. Столик всхлипнул и уронил на пол телефонный аппарат. «Пи-и-и-и-и!» – заплакала трубка. Бейбарсов посмотрел на нее, и трубка перестала ныть. В номере запахло жженым пластиком.
   Ванька понял, почему Гробыня называла Глеба Бейсусликовым. В минуты, когда Бейбарсов представлялся себе особенно грозным, рот у него как-то комично приоткрывался и передние зубы поблескивали смешно, как у суслика. Едва ли зоркая Склепова, у которой на каждого из ее знакомых была собрана мысленная папочка компромата, упустила эту деталь.
   Бейбарсов вновь неосознанно коснулся рукой щеки и на миг не то чтобы поморщился, но как-то внутренне посерел. Ванька взглянул на него с тревогой, испытав странное, его самого удивившее чувство острой жалости. Именно жалости, а не ненависти и раздражения.
   Все же он был ветеринарный маг. Ветеринарные маги всегда ощущают болезнь острее обычных медиков хотя бы потому, что пещерный медведь редко внятно объяснит, где у него бо-бо и вследствие какого нравственного кризиса он лезет на стены.
   – Что у тебя с лицом? – спросил он.
   – Ничего, – резко ответил Глеб и отступил еще дальше в тень.
   Единственная лампочка, горевшая в коридоре, мигнула и погасла. Ваньке вспомнился телефон. Знакомство бытовых приборов с Бейбарсовым не заканчивалось для них ничем хорошим. Равно, как и людей.
   – Покажи!
   – НЕТ!
   – Я же ветеринарный маг. Я могу помочь!
   – Я не животное!
   – Болезни у всех примерно одинаковые. Давай я посмотрю!
   – Это ты так думаешь. Я сказал: НЕТ! Не подходи!
   Глеб рывком распахнул всхлипнувшую раму. В комнату ворвался ветер со снегом. Бейбарсов шагнул на подоконник, повернулся к Ваньке лицом и стал медленно крениться назад.
   «Кончай дурить!» – хотел сказать Ванька, но ощутил в горле странную сухость и сдавленность. Такую сдавленность, будто не Бейбарсов собирался выпасть из окна, но и он сам, Ванька, должен был упасть вместе с ним.
   Хоть он и знал, что некромаги не умирают, все же эти фокусы ему не нравились. Мгновенных телепортаций не бывает.
   – У нас с тобой осталось двенадцать дней! Отдай мне Таню, и, возможно, уцелеешь сам, – крикнул Бейбарсов.
   Он откинулся так далеко, что пытаться сохранить равновесие было бесполезно. Надо отдать Глебу должное, он и не пытался. Бейбарсов был так высокомерен, что даже не согнул колен. На краткий миг тело его повисло перпендикулярно стене, а затем пятки отделились от подоконника.
   Мгновение – и Ванька перестал его видеть. Несколько секунд он прождал удара о землю, вообще какого-то звука, но ничего не было. Ваньке не хотелось подходить к окну, но он подошел. Когда он выглянул, ветер швырнул ему в лицо колючую горсть снега. Ванька увидел вдали порт, перечеркнутый суетливыми мазками деревьев, точно кто-то наспех расписывал ручку с черной пастой и занесенный снегом газон под окнами гостиницы.
   И, разумеется, никакого некромага – ни живого, ни мертвого. Очередной обман и дешевый фокус. Ванька захлопнул раму с равной смесью раздражения и облегчения.
   В дверь постучали.
   – Кто там?
   – Горничная. У вас все нормально? Соседи слышали шум, а телефон в номере не отвечает.
   – Я уронил стул, – ответил Ванька первое, что пришло на ум.
   – Вам точно не нужна помощь?
   – Ни мне, ни стулу, – заверил Ванька, озабоченно оглядывая порез на ладони и пытаясь вспомнить, каким заклинанием можно остановить кровь.
   У тех двух, что он знал, были серьезные недочеты. После одного, ориентированного на зверей, на заживленном месте вырастала шерсть; другое же упорно восстанавливало строго четное число конечностей. В случае с отрубленной в бою рукой это бывает полезно, но тут-то случай не такой запущенный. Вздумай заклинание счесть пальцы конечностями, и у Ваньки станет либо четыре пальца, либо шесть.
   – Если разбился графин – я уберу стекла, – продолжала горничная, обладавшая богатым воображением.
   – Я сам, – повторил Ванька.
   – Так он разбился или не разбился?
   – Не разбился!
   Горничная что-то пробормотала. Шаги удалились, недоверчиво замирая.
   Ванька задернул шторы, сел на кровати и подогнул колени. Оттаивающий пылесос назойливо пах рыбой, и Ваньке пришлось выставить его за окно, чтобы не задохнуться. Как ни крути, а всесилие имеет побочные эффекты. Что касается магии, то это вообще один большой побочный эффект.
   Собственные мысли представлялись Ваньке обрывками шпагата, которые он никак не мог связать в нечто единое. Теперь, после ухода Бейбарсова, визит Глеба напоминал Ваньке метания раненого зверя. Зачем Бейбарсов приходил? Что у него с лицом? Что это, наконец, за нелепый рассказ о прабабке и двоюродном деде Тани? Где Глеб мог с ними беседовать?
   «Я как-то охраняю Таню. Как – не знаю, но охраняю. Я стена, которую Бейбарсов не может перешагнуть до тех пор, пока я сам, лично, не открою ему ворота», – с неожиданной ясностью подумал Ванька.
   В дверь забарабанили.
   – Ну кто еще там? Я сплю! – крикнул Ванька.
   Он был убежден, что это опять горничная, вернувшаяся с подкреплением, и не собирался открывать.
   Расплавленная ручка двери поникла и закапала на ковер алюминиевыми слезами. В номер ввалился Бейбарсов. На плечах его пиджака белой перхотью лежал снег.
   – Утренняя пробежка? Выпрыгиваем в окно, возвращаемся через двери? – сказал Ванька.
   Не отвечая, Глеб попытался толкнуть его в грудь. Ванька, привыкший иметь дело со зверями, которые гораздо координированнее людей, слегка провернулся корпусом, и Бейбарсов, не сохранив равновесия, неуклюже пролетел в глубь номера и упал.
   – Не грохочи! Тут где-то рядом радист сидит. Сейчас снова настучит, что у меня в номере шум, – предупредил Ванька.
   Глеб зашевелился на полу и сел, не глядя на него.
   – Я кое о чем умолчал, – резко сказал он. – Ты стал моей тенью! Не ты смотришь на мир моими глазами, но я сам начинаю смотреть твоими! Я шел сейчас по снегу и понимал, что с каждым шагом ненавижу тебя все сильнее. Я ненавидел тебя так, что мне хотелось кусать снег. Я не думал возвращаться, но вернулся.
   – Сочувствую, – кивнул Ванька. – И чем мне тебя обрадовать? Повеситься в туалете?
   Бейбарсов мотнул головой, демонстрируя, что не нуждается в скромных одолжениях.
   – Ты слышал, я говорил про двенадцать дней? Я хочу, чтобы ты исчез до этого времени. Или пусть исчезну я.
   – И что ты предлагаешь? Дуэль? Пожалуйста!
   Бейбарсов взглянул на него недоверчиво. Он казался раздосадованным, что Ванька согласился быстрее, чем было произнесено им, Глебом, само слово.
   – Да, дуэль. К сожалению, из-за зеркала Тантала обычная дуэль между нами невозможна. Фактически она превратится в парное самоубийство, – сказал Бейбарсов.
   – И какой выход?
   – Когда невозможна прямая дуэль – возможна дуэль опосредованная. Я думал об этом. Здесь неподалеку есть местечко, где встречаются упыри. Представь, что случится, если мы ворвемся туда посреди вечеринки и немного их разозлим?
   Ванька даже представлять себе ничего не стал. Упыри устроены с лаконичной простотой. Два выдвигающихся зуба, прогнивший мозг и ненасытный желудок.
   Ванька трезво оценивал свои возможности. С одним-двумя упырями он еще справится, но если упырей будет больше десятка и все ломанутся толпой – финал заранее предрешен. Некромаг Бейбарсов находится в более выигрышном положении, а раз так, то такую «опосредованную» дуэль сложно назвать честной. Честная дуэль подразумевает равные возможности.
   Бейбарсов жадно всматривался в него.
   – Согласен? Или струсил?
Слова «струсил» Глеб мог бы и не произносить. Унижающий других унижает прежде всего себя. Унизить никого другого он не способен по определению.
   – Когда? – спросил Ванька.
   Морща лоб, Глеб оглянулся на окно.
   – Мальчик рвется умереть?.. Сейчас день. Упыри отдыхают и по злачным местам не шляются. А вот в час или в два ночи будет в самый раз. Они активные, голодные, на охоту еще не выходили. Самое идеальное время. Где-нибудь в двенадцать я прилечу за тобой. Идет?
   – Идет, – сказал Ванька. – А теперь как писали в старых романах: «Попрошу вас выйти вон!»
   На этот раз Бейбарсов не стал эффектно удаляться через окно. Он коротко поклонился и вышел довольно необычно для некромага его уровня – через дверь.
   «А ведь он снова держался ко мне только одной щекой», – запоздало подумал Ванька.

0

3

Глава 3
   РАТНАЯ МАГИЯ
   В этой жизни нас постоянно, почти ежесекундно отвлекают от главного. Чаще это просто мелочные дела, пуржащие глаза рваными бумажками забот. Навязчивая мошкара, лезущая в рот и уши. Мы отвлекаемся, размахиваем руками в иллюзии прежде передавить мошкару, а после уж идти, но она все пуржит и навязчиво пристает, пока мы не превратимся в сплошную рану. Значит, надо просто идти, не обращая внимания на мошкару и не расчесывая укусов.
Сардапанал Черноморов

   К утру ударил мороз, и утонувший в сугробах Тибидохс стал походить на вмерзшую в лед черепаху. Таня подошла к окну.
   Буян было не узнать. Еще вчера с утра ботинки квасили в парке мокрую глину, сейчас же как-то разом, без перехода, установилась зима. Прозрачный сухой мороз при полном безветрии гулко сохранял звуки. Казалось, дыхание звенит, а скрип снега, вообще всякий случайный звук дробными горошинами раскатывается до самого побережья.
   Опасаясь, что школа замерзнет, домовые спешили растопить печи. Теряя на лестнице поленья, они носились с охапками дров как угорелые. Из окна Таня видела, как из труб поднимается дым. Казалось, он оживляет все, к чему прикасается. Если смотреть сквозь дым, чудилось, что черепица на крышах шевелится, как драконья чешуя.
   Усыня, Горыня и Дубыня, три тибидохских лоботряса, топтались у подъемного моста. От Поклепа они получили приказ отгрести от ворот снег. Усыня и Горыня худо-бедно трудились, то и дело прерываясь, чтобы растереть рукавицами отмороженные носы. Дубыня же, ухитрившийся сломать о лоб Горыни изготовленную из целой мачтовой сосны лопату, за отсутствием орудия производства соскучился и стал бросать снежки.
   Первым снежком он начисто снес сохранившиеся развалины сторожки Древнира, которым Сарданапал уже год как пытался придать статус памятника культурного наследия. Второй снежок безобидно сгинул в лесу, третий же неожиданно для хозяина (для ослов большинство подобных вещей всегда происходят неожиданно) высадил раму в личной комнате доцента Горгоновой.
   Сообразив, что случилось, Дубыня охнул и, закрывая голову руками, понесся по парку, ломая деревья. Скрыться он не успел. Рассерженная Медузия выскочила на балкон, вскинула перстень, и безобразия прекратились за временным превращением Дубыни в червя.
   Тане сама собой вспомнилась шутливая задачка для первого курса, придуманная Тарарахом:
   «Циклоп, находящийся в хорошей спортивной форме, может пинком отправить болонку на семьдесят метров, что в двести раз меньше количества волос в бороде у лешего. Сколько зубов выбил Дубыня Горыне своей палицей и какова средняя длина дождевого червя?»
   Таню охватило вдруг бесконечное неконтролируемое счастье. Оно было подобно внутреннему дуновению, точно один из вчерашних ветерков-мародеров забрался к ней в ухо и теперь выметал из нее тоску и дурное настроение.
   Она бросилась к футляру, откинула крышку, схватила контрабас и смычок. Рваные звуки разлетались по комнате, непредсказуемо видоизменяя реальность. В комнате то мелькали фиолетовые цветы, то с потолка начинал накрапывать дождь, то из-под кровати доносилось тоскливое мычание.
   Перстень Феофила Гроттера негодующе закашлялся, отплевывая возмущенные искры. Это был намек, что Таня так толком и не научилась преображать реальность, используя контрабас и смычок. В конце концов, маголодии, флейтой ли, не флейтой ли произведенные, – удел светлых стражей. Все же прочие, вторгаясь в их исконную область, подобны табуну коней, пришедших записываться в кружок выпиливания лобзиком.
   Неожиданно вместе с женой заявился поручик Ржевский, показал билет и чинно уселся на кровать, сложив на коленях руки.
   – Мы пришли на концерт! Не прекращайте играть, маэстро! Мы есть, но нас все равно что нету! – сказал он.
   Недолеченная Дама закивала, поднося к глазам лорнетку.
   Не обращая на них особого внимания, Таня развлекалась с контрабасом до тех пор, пока Маша Феклищева, проходившая по коридору, не постучала в дверь ладонью и весело не крикнула:
   – Эй! Кто там моих любимых кошечек пытает?
   Таня опустила смычок. Уже возвращая контрабас в футляр, она обнаружила на дне гребень, который когда-то давно одолжила Милюле. Между зубцами застряла высохшая пиявка. Таня поклялась, что больше ничего никогда не даст Милюле.
   С другой стороны, как можно не дать, когда тебя просят? Жадность – не заурядный порок, а бесплатная подписка на деградацию. Главный принцип жизни – отдать больше, чем берешь. Больше любви, больше внимания, больше сердечности. Дарить без надежды на ответный подарок и улыбаться, не стараясь получить возвратную улыбку. При всех других условиях пасьянс бытия не раскладывается.
   Выпрямившись, Таня огляделась. Поручик Ржевский с Недолеченной Дамой исчезли. Должно быть, отыскали себе другое развлечение. Под ногами что-то зашелестело. Таня обнаружила, что один из звуков контрабаса распахнул ящик стола, вытряхнув на пол его содержимое.
   Пришлось все собрать, а собирая, пересмотреть. Конспекты. Тетради. Старые фотографии три на четыре и десять на пятнадцать, матовые и глянцевые, с которых сегодняшней выросшей Тане показывала язык прежняя озорная малютка Гроттер. На самых старых фотографиях она была еще с сероватой, похожей на шлепок гречневой каши родинкой на носу. За спиной ее маячила круглолицая Пипа с собранными в кучку глазками.
   Последней Таня подняла с пола толстую пачку писем от настойчивого англо-саксонского подростка Пуппера. Письма сохраняли запах фиалок, своей подозрительной устойчивостью наводивший на мысль, что Гурий прыскал бумагу приворотным одеколоном.
   Сейчас купидоны из Англии прилетали к Тане не то чтобы редко, но с предсказуемо равным интервалом. Ощущалось, что писать Тане стало для Гурия привычкой, скрашивающей его размеренный быт. Иногда Таня представляла, что произошло бы, прими она однажды предложение Пуппера стать его женой. С одной стороны, Гурий обрадовался бы, а с другой – озадачился, кому он теперь будет писать по вторникам и субботам?
   В субботних письмах Гурий обычно сообщал, что мечтает уйти из драконбольной команды и, отвоевав у самой доброй тети право на самостоятельность, зарабатывать рекламой реактивных метел и гонками на выживание. Ко вторнику жизнь вновь начинала устраивать Гурия, и он ставил Таню в известность, что из команды уходить не собирается, равно как и порывать с тетей, а вместо гонок на выживание намеревается заняться тренерской работой и благотворительностью, так как многие африканские гномики до сих пор не имеют зонтика над головой и собственного английского разговорника.
   В финале письма Гурий всякий раз вежливо интересовался, не произошло ли в личной жизни Тани каких-либо полезных изменений.
   Как-то Таня, не удержавшись, поделилась этим с позвонившей ей Гробыней.
   – Прям детский сад! Всему надо учить! – зевнула Склепова. – Ну ответь ему что-нибудь в духе: «Прости, дорогой! Я очень занята. Консервирую бледные поганки, читаю литературу по воспитанию кошки и едва ли могу быть тебе чем-либо полезна. Твоя Тэ».
   Писать так Таня отказалась.
   – Не могу. Жалко его. Буквы не поднимаются, – сказала она и больше в разговорах с Гробыней эту тему не поднимала.
   Среди чопорных британских конвертов случайно встретилась и забавная открытка от Шурасика, отправленная с помощью тиражирующего заклинания:
   «Всех, имеющих гендерное, социальное, психосоциальное, профессиональное или какое-либо иное отношение к Восьмой Марте, поздравляю с упомянутым праздником. Ваш Шурасик».
   Открытка была вполне в духе Шурасика. Вроде как и не поздравление, но одновременно поди докажи, что поздравления не было.
   Закончив уборку, Таня взглянула на грифельную доску. В центре доски настойчиво мерцал вопросительный знак. Убедившись, что Таня его заметила, знак на мгновение превратился в укоризненный перст Медузии Горгоновой, погрозил Тане и растаял.
   «Ратная магия!» – вспомнила Таня, бросая тревожный взгляд на часы.
   Время еще было. Заглянув к Ягуну и договорившись встретиться с ним и с Лотковой за полчаса до одиннадцати, Таня прошла по галерее и оказалась там, где широкая мраморная спираль с застывшими, точно из морской пены вылепленными перилами, вела вниз, в подземелье.
   Таня остановилась, размышляя, а затем стала быстро спускаться. Последнее время она частенько гуляла в подземельях. Ей нравились гулкая музейная сырость подвалов, неподвижность воздуха, глуховатое эхо шагов и весомая округлость никогда не видевших солнца камней.
   Когда Таня устала бродить, она зашла в одну из рукотворных пещер и присела на мраморную плиту. Во время последней магической войны в Тибидохсе размещался лазарет. Умерших нередко хоронили тут же, в подземных гробницах.
   «Не обращайте внимания! Наша Гроттерша обожает бродить по кладбищам!» – услышала Таня далекий детский голос. Кто сказал это? Гробыня? Хотя какая разница, если это правда. Таня действительно любила магические кладбища. Перед спокойной мудростью, которая смотрела с каждой плиты, все сиюминутные заботы и проблемы казались смешными.
   Таня сидела, впитывала тишину, слушала, как где-то падают капли, просачивающиеся сквозь толщу камня, и размышляла. Мыслей было много, и серьезных, но сменяли они друг друга бессистемно. Из темных влажных стен выплывали, вспыхивали и погасали лица.
   Неожиданно что-то заставило Таню обернуться и всмотреться в стену. На расстоянии вытянутой руки в скале было вырублено углубление. Заглянув, Таня обнаружила внутри медный котел. Хотя огня под ним не было заметно, стенки котла дышали жаром. Внутри что-то озабоченно бурлило и пыхтело. Крышка подскакивала, и вообще выглядело все так, будто котел давно готов взорваться и ждет лишь зрителя.
   – Абдулла! – окликнула Таня, решив узнать у всезнающего джинна, что это такое.
   Как выпускнице Тибидохса, ей не составляло хлопот мысленно связаться с библиотечным джинном. Абдулла не отозвался, зато без всякой видимой связи откликнулся Гуго Хитрый. Его красные помидорные щеки зажглись на соседней плите. Судя по древней, на санскрите сделанной надписи, под плитой был похоронен темный маг, во время одного из неудачных ритуалов сожранный своей тенью.
   – Приветствую тебя, Татиана! Почто ты с таким недоверием приглядываешься к своим тезкам? – с клоунскими ужимками произнес Гуго.
   Таня с недоумением моргнула.
   – С чего ты взял?
   Гуго поправил парик и принялся наматывать его букли на палец.
   – Ничего личного! Обобщение. Мне тут недавно пришло в голову, что у человека двойственное отношение к тезкам. С одной стороны, недоверчивое, потому как другой Андрей или другая Лена явно самозванцы и настоящий носитель этого имени только ты, а в то же время кажется, что только тезки его и понимают. Не так ли, Татьяна?
   Таня засмеялась. Зная, что Гуго, как и Ягун, наделен даром болтать бесконечно, убаюкиваясь собственными речами, она решила немного его притормозить.
   – Я, между прочим, звала Абдуллу. Ты разве Абдулла? – спросила она.
   Гуго последовательно оглядел себя, начиная с левой ноги, поразмыслил и предположил, что насколько он властен над фактами, Абдуллой он не является.
   – А где Абдулла?
   Гуго Хитрый заулыбался и, сделав характерное движение указательным пальцем над правым ухом, сообщил, что джинн ушел в астрал и обратно его следует ожидать только в сопровождении галдящей толпы муз.
   – Ну что, выдергивать его? – предложил он.
   Таня покачала головой. От рассерженного Абдуллы ответов не дождешься. Разве что свежеиспеченных проклятий из заветной тетради.
   – Я хотела спросить про этот котел, – сказала она.
   Гуго перескочил на противоположную сторону надгробия. Мелькнули пышные банты на туфлях.
   – Ого! Да это копилка Древнира! Кто ее тут поставил, интересно?
   – Копилка? По-моему, это кипящий котел!
   Гуго хихикнул.
   – Ты опять попалась на внешность предмета, детка! В магическом мире все относительно. У фиалки может быть душа топора, вот только рубить ею дрова не советую! Дрова, увы, будут смеяться, а фиалка смертельно оскорбится. Если ты видишь копилку котлом, да еще кипящим, у тебя все крайне запущено.
   – Почему?
   Гуго Хитрый обернулся. Проделал он это очень своеобразно, лентой намотавшись на надгробие.
   – Потому что это копилка несовершенных добрых дел, несостоявшихся поступков, отыгранных назад благих намерений, неоказанной помощи, внутренней путанности и так далее. Копилка того хорошего и светлого, что могло состояться, но не состоялось. Однако все это, как ты понимаешь, никуда не исчезло и стало твоим долгом, который будет непрерывно накапливаться, пока его не заплатят.
   – А если вообще не заплатят?
   – Заплатят. Здесь или не здесь, но обязательно заплатят, – заверил ее Гуго. – Пока же каждый, кто смотрит в эту нишу, видит что-то свое. Такова была воля Древнира. У него тоже, увы, были долги.
   – А что видишь ты?
   Гуго вымученно улыбнулся и как-то слишком лихо дернул за букли свой парик.
   – Да ничего! Только треснувшую глиняную копилку. Это потому, что в этом мире у меня никаких дел уже нет. Ни добрых, ни злых. Я старый несуществующий болтун из собственной книжки. Я потому и торчу в этом мире, что в том, другом, меня не ждут никакие особенные бонусы.
   – Да ладно, не скромничай! – сказала Таня, остро ощутив в голосе Гуго горечь.
   Гуго не ответил. Он вскинул голову, прислушался и, взмахнув руками, растаял. Таня вновь хотела позвать его, но внезапно к мерному звуку капель добавился новый, лишенный ритмичности и потому беспокоящий звук. Кто-то шел по коридору в ее сторону. Не желая ни с кем встречаться, Таня беззвучно отодвинулась в дальний угол, поджала колени и затаилась за надгробием.
   Из полумрака Таня увидела Медузию и Великую Зуби. Чем-то огорченная Зуби смотрела себе под ноги.
   – Я работаю ступенькой, и это чудовищно грустно. Хотя бы потому, что на тебя все время наступают, – недовольно произнесла она.
   В пустом коридоре голос ее разнесся гулко и отчетливо.
   – Ступенькой? – переспросила Медузия.
   – Представь, что существует скала, на вершине которой ровное плато. Подняться на скалу можно только по вырубленной в скале лестнице. Тибидохс – такая лестница. Я – одна из ее ступеней. Тысячи учеников наступают на меня, берут мои знания, поднимаются ввысь и – исчезают на плато, которого я даже не вижу. Вниз не спускается никто. Да и зачем благодарить ступеньку? За что? За то, что наступил на нее? Они переросли нас и исчезли где-то там, наверху.
   Пока Зуби говорила, они уже миновали нишу. Таня скорее услышала, чем увидела, что Медузия остановилась и всем телом повернулась к Зуби.
   – Ну-ну! Что за детский сад? «Переросли» – громко сказано. То, что заяц прыгает на вершине горы, еще не означает, что заяц выше горы. В остальном же, дорогая, ты меня удивляешь! Благодарности ожидают только попрошайки, подсказавшие тебе название улицы, на которой сидят с протянутой рукой. И не притворяйся, что не знаешь этого. У тебя обычная депрессия.
   Великая Зуби не стала спорить.
   – Ты всегда была рассудительной, Меди. Но не будешь же ты утверждать, что сама ничего не боишься? Особенно сейчас, после этого урагана, когда улетели драконы и явился тот, кому задолжал Древнир. Сразу три знака, один за другим – точно стук в дверь ночью! И Сарданапал, заметь, предвидел все еще раньше, если решился нарушить запрет и обучить магспирантов ратной магии!
   Еще больше Таню изумил ответ Медузии. Слишком мало он походил на ее обычные, категоричные, точно в бронзе отлитые ответы.
   – Я боюсь так давно, что устала бояться. Особенно сейчас.
   Последние слова Медузии донеслись до Тани приглушенно. Шаги удалились. Таня не решилась выглянуть. Для нее так и осталось загадкой: знала ли Медузия, что она здесь, рядом, или была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить ее.
   «А ведь они люди… такие же, как и мы. Такие же сомневающиеся, мятущиеся, с такими же слабостями… И тоже не всегда знающие, что, зачем и почему», – подумала Таня с внезапным ощущением близости.
   Это было странное ощущение. Тот, кто пять лет назад казался непогрешимым и бесконечно мудрым, теперь виделся совсем иначе. Идеализм восприятия исчез, уступив место ощущению равенства. Первый вернейший признак взрослости, который при лучшем раскладе останется лет на десять. В худшем же – навсегда.
   «Сарданапал собирается обучать нас ратной магии! А теперь вот и Медузия говорит о чем-то непонятном!» – подумала Таня. Эта простая, всего из двух звеньев, логическая цепочка завершалась выводом, который не мог не беспокоить.
//-- * * * --//
   С Лотковой и Ягуном Таня встретилась в «светлой» гостиной Жилого этажа.
   – С ума сойти! Из нас растят военщину! И, самое неприятное, в такую рань! – зевая, жаловалась Лоткова.
   Катя только что проснулась и выглядела крайне недовольной. Одиннадцать часов утра, по искреннему представлению Лотковой, было время, когда вурдалаки еще не улеглись в могилы и лишь ранние петухи мало-помалу продирают свои бройлерные очи.
   Сейчас Лоткова сидела в кресле и пыталась сфокусировать взгляд на чашке с кофе. Одета она была довольно небрежно, скорее в Танькином, чем в своем стиле. Джинсы, водолазка, волосы в торопливом пучке.
   «Гроттерианское течение мировой моды. Берем из шкафа, что первое на нас падает, и нацепляем на себя в произвольном порядке», – прокомментировала бы Склепова.
   Таня не без зависти подумала, что Катя ухитряется быть красивой всегда. Даже с утра после бессонной ночи или вусмерть простуженная, Лоткова все равно останется хорошенькой, не прикладывая к этому и минимальных усилий. Ягун утверждал, что свались Лоткова с пылесоса без подстраховочного заклинания – она стала бы самой красивой раненой в мире, не больше и не меньше.
   – И зачем нам эта ратная магия? – стонала Катя.
   Ягун воинственно запунцовел ушами.
   – А затем, что каждый рано или поздно столкнется с уродами. Должен же он им как-то противостоять?
   Лоткова зевнула еще раз.
   – Я с одним уже столкнулась. И что? Теперь я с ним встречаюсь! – с явным вызовом заявила она.
   Таня настороженно оглянулась на Ягуна. Ей было совершенно очевидно, против кого этот выпад. Вот только Ягун сделал вид, что ничего не услышал, хотя такие локаторы, как у него, не могли пропустить что-либо.
   – Катюш, ты сегодня более-менее свободна? Ну после ратной магии? – ласково спросил у нее Ягун.
   Лоткова настороженно подняла бровь.
   – А что?
   – Только тебе, лучшей девушке в мире, наделенной не только красотой, но и умом, я могу поручить безумно важную вещь, с которой никто больше не справится! Ты не согласишься быстренько смотаться на Лысую Гору и купить мне сверхзвуковую насадку для трубы пылесоса?
   – Клоун!
   Ягун не обиделся.
   – Твой ответ надо понимать как «да» или как «нет»? – уточнил он.
   Лоткова смягчилась:
   – Как «я подумаю!» А вообще ты жулье! Тебе нельзя доверять!
   Играющий комментатор удовлетворенно кивнул.
   – Во-во! Это к вопросу о всеобщей подозрительности. Учи людей не доверять жулью, и как раз жулью они будут доверять, а вот доверять хорошим людям не станут. Так что лучше доверять всем без разбора, так уж точно не ошибешься. Лучше перекрякать, чем хрюкнуться.
   Озвучив эту истину, Ягун сложил ладони биноклем и одну его часть направил на Гроттер, а другую – на Лоткову.
   – Раз все в сборе – можно отправляться на ратную магию. Кроме нас троих, никто из аспирантов вызова на занятия ратной магией не получал! – сообщил он.
   – Откуда ты знаешь? – удивилась Лоткова.
   Играющий комментатор высунул язык и попытался дотянуться до кончика носа. Не хватило самое большее сантиметра. Немного пригнув пальцем нос, Ягун добился желаемого.
   – Познакомься с моим лучшим другом, который доводит до Киева даже тех, кому надо в Москву! Он спросил, а я услышал! – заявил он.
   Ровно в одиннадцать они нерешительно заглянули в Битвенный Зал. Раньше Тане не случалось здесь бывать. В годы, когда они с Ягуном и Ванькой ночами бродили по школе, на дверь было наложено заклинание, с которым не смогло справиться даже патологическое любопытство.
   Битвенный Зал оказался длинным и узким. Две широкие полосы – белая и темная, выложенные из каменных плит, разделяли его на три неравные части. Сводчатый потолок синел где-то высоко и точно ребрами пересекался широкими деревянными балками. Через маленькие полукруглые окна во внутренней стене доносился задорный стук маленьких молоточков о наковальни. Там была кузня домовых.
   – Эй, есть тут кто? – жизнерадостно завопил Ягун.
   У дальней стены вспыхнул круг голубоватого света. Таня увидела Сарданапала. Академик сидел на трехногом табурете и, положив на колени руки, смотрел на них.
   – Доброе утро! Как настроение?
   Лоткова начала было что-то говорить, но академик быстрым движением ладони отвел слова от ее губ.
   – Вопросы, содержащие слова «ратная магия» и «зачем», лучше не задавать. Зал, в котором вы находитесь, имеет мрачную историю. Когда-то здесь проводились дуэли между светлыми и темными магами. В большинстве случаев дуэли заканчивались смертью одного или обоих противников. Постепенно дуэли были запрещены, а древняя наука ратной магии – искусство нести смерть и защищаться от нее – выхолощена до так называемой «магии разумной самозащиты». Все наиболее смертоносные заклинания заботливо убрали, оставив лишь необходимый мизер. Последние четыре сотни лет ратная магия не преподается, хотя кое-кто – ваш покорный слуга, например, – еще не успел ее забыть.
   – И решили научить нас? – спросила Таня.
   Точнее, собиралась спросить. Она совсем забыла, что маги высокого уровня слышат многие вопросы раньше, чем они были заданы.
   Углы рта у Сарданапала дрогнули.
   – Скажем так: возникла печальная необходимость.
   – Что-то серьезное?
   Академик не ответил, лишь быстро взглянул на Таню и опустил глаза.
   – Больших результатов я не ожидаю, но и маленький результат тоже результат. Разумеется, все должно остаться в тайне. Если в Магществе станет известно, что глава Тибидохса обучает аспирантов ратной магии, меня отправят в Дубодам, а в моем кресле окажется хорошо промороженный, умеренно подштопанный и абсолютно лояльный властям мертвяк.
   Убедившись, что его слова услышаны, Сарданапал встал и остановился перед чертой. Присев на корточки, он задумчиво, точно перелистывая страницы памяти, провел пальцами по выщербленным черным камням.
   – Видите черту? За ней во время дуэлей стояли темные маги. Светлые находились у другой черты, из белых камней. Сближаться и перешагивать барьер запрещалось. Видите каменный круг в центре? Он блокирует все виды магии. Струсивший дуэлянт мог шагнуть в него и спастись. К чести магов, светлых и темных, сдавшихся фактически не было…
   – Что, совсем? – усомнилась Лоткова.
   Сарданапал кивнул. Его усы отважно вздыбились и кончиками взвились к потолку. На зоркую Таню дохнуло поручиком Ржевским.
   – Встаньте к светлой черте! К барьеру, господа аспиранты! Начнем! – возгласил академик.
   Первым к барьеру шагнул воодушевленный Ягун, за ним Таня и, наконец, Лоткова. Встав на белые камни, Таня ощутила исходящее от них тепло. Перстень Феофила Гроттера запульсировал и, быстро пьянея, стал жадно напитываться силой.
   «Ну все! Сейчас начнется!» – поняла Таня, знавшая, что ее дедуля склонен к энергетическому вампиризму.
   – Здравствуй, моя Мурка! Здравствуй, дорогая! Здравствуй, да-а-арагая и пра-ащай! – заголосил перстень, вразнобой выстреливая слабые зеленые и красные искры.
   Сарданапал погрозил Тане пальцем. Та растерянно развела руками, показывая, что не виновата.
   «Теперь понятно, почему на дуэлях было так много смертельных случаев: это место буквально распирает от внешней магии… А, ну да! Тут же двумя уровнями ниже Жуткие Ворота!» – поняла она.
   – Ты зашухарила всю нашу малину и теперь маслину получа-ай! – завопил перстень Феофила Гроттера и без предупреждения выстрелил в Сарданапала двумя искрами размером с кулак.
   Остановить искры Таня не успела. Она смогла лишь вскрикнуть, предупреждая Сарданапала об опасности. Академик сделал быстрый шаг в сторону и, прошептав отвод, заставил искры врезаться в стену. Дважды ослепительно полыхнуло. В камне образовалась глубокая выбоина.
   – Птыц! Птыц! Что, собака, страшно? – пьяным голосом произнес фамильный перстень Гроттеров.
   Таня поспешно спрятала руку с кольцом за спину.
   – Это не я! Дедуля насосался энергии, и теперь его заводит! – пояснила она академику и изумленной до крайности Лотковой.
   Сарданапал понимающе кивнул. Кожа у его глаз прорезалась лукавыми морщинками.
   – Бывает. Феофил и при жизни отличался вспыльчивостью. Однажды он вызвал меня на дуэль, когда я случайно прищемил ему дверью палец. Пока Древнир нас мирил, Феофил и с Древниром повздорил, придравшись, что Древнир якобы использовал фразу из его докторской диссертации. И знаете какую? «А теперь, дорогие коллеги, мне бы хотелось пригласить всех на скромный дружеский банкет»!
   – Древнишка – подлый вор! Я бы промолчал, но еще он украл у меня латинскую цитату: «Pereant qui ante nos nostra dixerunt!» [2 - Пусть погибнут те, кто раньше нас высказал наши взгляды (лат .).] – с негодованием заявил перстень.
   – Латынь принадлежит всем, Феофил! – мягко напомнил академик.
   – Пусть всем, но надо же и совесть иметь! Но так и быть, прощаю! В списке людей, которые нагло у меня сдирали, Древнир значится под номером десятым, сразу за Сервантесом, Пушкиным и Достоевским! И ты, Сарданапалка, там тоже есть! – непреклонно заявил перстень.
   Смущенный академик пробормотал, что не собирается спорить с упрямым стариканом, однако заметно было, что он уязвлен. Ехидный Ягун незаметно толкнул Таню ногой.
   – А теперь начинаем! Нападайте на меня! – приказал Сарданапал.
   – Какими заклинаниями? – жадно спросил Ягун.
   – Какими угодно! Хоть из списка ста запрещенных! Наши недоученные студентишки только их и знают. Медузия давно настаивает, чтобы в список запрещенных внесли всю школьную программу. Тогда, может, хоть кто-то будет что-то знать.
   Играющий комментатор встряхнул свой перстень. Подумать только: атаковать самого Сарданапала! Да об этом можно рассказывать потом годами!
   – Я готов! Нападать всем сразу или по очереди? – уточнил он.
   – Сразу! Ну! – в голосе Сарданапала послышалось нетерпение.
   Переглянувшись с Лотковой, Ягун решительно атаковал академика усиленной формой Искриса фронтиса – Искрисом фронтисом дублицио, в то время как Катя, неожиданно осмелев, брякнула черномагическийВспышкус гробулис , который иногда срабатывал и у светлых магов.
   Таня пока медлила, смущенно поглядывая на свое полупьяное от негодования кольцо. Она не без оснований опасалась непредсказуемых поступков от деда.
   Сарданапал позволил искрам подлететь, быстро вскинул руку, что-то прошептал, и обе атакующие искры, потеряв скорость, были втянуты его кольцом.
   – Как вы это сделали? – воскликнула Таня.
   – Экспроприациум магистикус – прекрасное заклинание! Отнимает энергию у агрессора, отдавая ее тому, кто защищается. В то время как ваши перстни отдали часть своей магии и временно ослаблены, мой получил то, что они потеряли. Единственное противопоказание: в день применения Экспроприациум магистикус нельзя надевать ничего красного. И есть ничего красного тоже нельзя. Одна ягода клубники или красная полоска на носке, и вас вывернет наизнанку в самом буквальном из всех возможных смыслов, – пояснил академик.
   Ягун с восторгом внимал его словам.
   – Заклинание перехвата! Дешевый фокус! Как-то я слышал о китайце, который ловил стрелы зубами. Но когда в него пустили пять стрел подряд, третью он поймал сердцем, четвертую лбом, а пятую селезенкой! – презрительно заявил перстень Феофила Гроттера и выдал целую серию смертоубийственных заклинаний:
   – Тошнилло-колотилло-страдалло! Кишкониус заворотум! Трых-ты-ты-ты-ты-тыхс!
   Однако прежде чем полыхающие искры, скользящие по ободу перстня, устремились к Сарданапалу, академик шепнул:
   – Маньякус клептоманум!
   Искры, так и не успевшие отделиться от перстня, погасли. Скрипучий голос старого Феофила смолк. Напрасно Таня, Лоткова и Ягун выкрикивали заклинания. Глава школы Тибидохс, скучая, прогуливался по черте, разглядывая потемневшие балки.
   – Не получается? Проверьте перстни! – посоветовал он.
   Ягун уставился на свое кольцо.
   – Да вроде нормально. Искры, что ли, слабые?
   – Слабее не бывает… – согласился академик и мягко посоветовал: – Кольцо-то потрогай!
   Играющий комментатор осторожно ощупал палец.
   – Мамочка моя бабуся! Это морок! – завопил он.
   Академик подождал, пока Таня с Лотковой убедятся в том же самом, и разжал ладонь.
   – Можете забрать! Мне чужого не надо! – сказал он.
   Свой перстень Таня узнала сразу. Два других явно принадлежали Лотковой и Ягуну.
   – Итак, что мы видим? – лекторским голосом произнес Сарданапал.
   – Последствия клептомании! – сказал Ягун.
   На взгляд Тани, шуточка переваливалась за грань допустимого, однако академик неожиданно воодушевился.
   – Тепло, очень тепло! Почти горячо! – воскликнул он в педагогическом экстазе. – Заклинание Маньякус клептоманум поможет отнять у противника кольцо, поместив на его место временно существующий морок. Гениально, не правда ли? Чтобы победить врага, его необязательно убивать! Есть, правда, одно «но». Не у всех врагов есть кольца. Если же колец нет, то и отнимать нечего! Так или не так?
   Таня и Ягун переглянулись. Академик обожал риторические вопросы: «Верно или неверно?», «Правильно или неправильно?», «Так или не так?». Порой Таню подмывало сказать «не так» и посмотреть, какой эффект это возымеет. Однако она почему-то всегда отвечала: «так» и «да». Вот и сейчас Таня в очередной раз «такнула».
   – Есть и другое «но»! Заклинание маньяков, как называет его Меди, отнимает много сил. Ночью может болеть голова. И еще: оно срабатывает только, если у вас нечетное количество противников. Если четное – вы можете навеки лишиться собственного перстня. В остальном же оно довольно безобидно, – предупредил Сарданапал.
   – А запретили-то его почему, раз оно безобидно? – спросил Ягун.
   – Сам подумай! – предложил академик.
   Ягун думал недолго.
   – А, ну да! Представляю, что творилось бы в коридорах! Только и выясняли бы, кто у кого увел перстенек. Наши юные клептоманы маньячили бы по полной, – заявил он.
   – Совершенно верно. Учитывая же обычные проблемы нашей молодежи с устным счетом в состоянии возбуждения и лошадиного галопа между лекциями, через две недели на младших курсах не осталось бы и трех перстней, – подтвердил Сарданапал.
   Академик дождался, пока кольца вернутся на пальцы хозяев, и продолжил:
   – А теперь разберем практическую ситуацию. Представьте: вы идете по лесу и на вас из засады нападает целая шайка. Причем шайка не однородная, а смешанная: хмыри, вампиры, мавки, чародеи, мертвяки. Все тут.
   – А чем вооружены? – деловито осведомился Ягун.
   – Магия, холодное оружие, зубы, когти – все сразу. С вами не церемонятся, не вступают в переговоры – просто сосредоточенно убивают. Нет времени вопить «караул!» или переводить кольцо с одной цели на другую. Никакое кольцо, как известно, не сможет выбросить десять искр за секунду. Ваше решение!.. Да-да, ваше!
   Обнаружив, что добровольных желающих нет, палец академика нацелился в грудь Ягуну.
   – Кто, я? – удивился Ягун. – Меня не грузить! С головенкой у меня отношения и без того очень факультативные! Ну ладно-ладно, пошутил… Заклинание невидимости? Ослепляющая искра? Замораживающая? Телепатическое внушение? Ну типа: пчик ! – и вместо меня всем мерещится свежеразбуженный циклоп с двухсторонней секирой! Э-э?
   Таня покосилась на Ягуна с уважением. Играющий комментатор никогда не сознавался, что чего-то не знает. Когда надо было отвечать (а Ягун редко готовился к занятиям и экзаменам), он с важным видом выпаливал вариантов пять-десять, зорко глядя на преподавателя и по движениям его бровей пытаясь уловить правильное течение мысли. Срабатывало это почти со всеми, кроме Медузии.
   Академик отнесся к плану Ягуна скептически.
   – Сразу видно, что у тебя опыт только школьных драк! В настоящей битве нет времени мудрить! Тебя сбивают с ног, нападают со спины, забрасывают искрами, рвут зубами на части. И все в один миг! Непонятно, ни сколько врагов, ни кто они. Ну появится перед ними циклоп с секирой – прекрасно! Они прежде разорвут его на части, а потом уже разберутся, что это был совсем не циклоп. А если на тебя напала нежить или банальные зомби? Ты думаешь, что заморозил их или ослепил – а они тебя тесаком до зубов… Не зачтено! Теперь твоя версия, Катя!
   Академик посмотрел на Лоткову.
   – Какая тут может быть версия, если сто уродов и на одну бедную девушку? Заорать и быстренько смыться. Телепортаций еще никто не отменял, – не задумываясь, сказала Катя.
   Как всякая разумная особа, она предпочитала эффективное бегство героической кончине в гуще поверженных врагов.
   Академик поморщился.
   – Еще глупее! Непродуманная, плохо подготовленная телепортация – это фехтование на косах с Мамзелькиной! Попытка забодать лбом пригородную электричку, побежав по шпалам ей навстречу!
   – Но встречаются же профи телепортаций, хотя я к ним и не отношусь! – упрямо сказала Лоткова.
   – Да, встречаются. Но представь: у одного из сотни зомби случайно оказался серебряный зуб или… хм… на копье наконечник из тартарианского камня. Любая попытка телепортации, и камень перенаправит тебя в Тартар, – не задумываясь, ответил академик и, отвернувшись от Лотковой, перевел взгляд на Таню.
   – Теперь ты!
   – Не знаю, – честно ответила Таня, прикинув, что в реальной ситуации времени на размышления у нее не будет. Если правильный вариант не найден мгновенно, дальнейший перебор «если бы да кабы» возможен только в тесных траурных рамках официального некролога.
   Сарданапал великодушно кивнул, подтверждая, что ответ «не знаю», хотя и не самый умный, но самый честный.
   – Так что надо сделать-то? – нетерпеливо влез Ягун.
   Академик ответил не сразу. Прежде он подул на свой перстень, до блеска вытер о мантию и, отведя руку, внимательно осмотрел его.
   – Встаньте в защитный круг и не вздумайте из него выходить! Правильный ответ я покажу вам на практике! Пока сам не треснешься копчиком, не поймешь, почему нельзя бежать по мокрой деревянной лестнице!
   Первой в круг впрыгнула Лоткова. За ней – Таня, и последним Ягун, делавший вид, что он ни в защитных кругах, ни в одолжениях не нуждается. Все же Таня заметила, что играющий комментатор остановился довольно далеко от черты.
   Примерно с минуту академик настраивался, а затем вскинул голову к гулким сводам Тибидохса и громко произнес:
   – Монтажникус вандалло !
   – Мамочка моя бабуся! А я считал, на голову хромаю только я! Он обрушил потолок Битвенного Зала! Как говорил один сержант: «Все, что хочешь, делай, жена, только не встряхивай пузырек с нитроглицерином в пороховом погребе!» – бодрясь, прошептал Ягун.
   Он не ошибся. Воздух в Битвенном Зале дрогнул. В сводах появились глубокие трещины, и на голову Сарданапалу посыпались валуны. Казалось, глава Тибидохса обречен. За то мгновение, что у него осталось, никакого заклинания не произнесешь.
   Бледный и сосредоточенный Сарданапал отступил на полшага и обхватил левой рукой кисть правой, усиливая ее. Лицо академика стало непривычно жестким. Борода обвила шею, точно щупальце спрута. Края длинных усов, распрямившись, вытянулись вперед. Сарданапал сделал быстрое и резкое движение перстнем, прочерчивая по воздуху окружность.
– Гностис фатум ! – крикнул он.
   Таня услышала короткий, очень резкий звук, похожий на щелчок бича.
   Валуны, которые неминуемо должны были раздавить академика, рассыпались, рассеченные чем-то незримым. Академик закашлялся, закрывая голову. Весь зал, кроме защитного круга, был завален белым, очень мелким песком, в который превратились камни. Даже борода Сарданапала стала мучной, как у мельника.
   Отряхивая бороду, академик что-то пробормотал, и весь песок исчез. Осыпавшиеся своды Битвенного Зала вернулись на место. Академик провел ладонью по лицу. Ягун заметил, что пальцы у него дрожат, но голос звучал твердо:
   – Мы называем это круг Факториуса , по имени первого мага, который его применил. Мгновенно рассекает все, образуя идеальную защиту для того, кто его использует. Не правда ли, нечто новенькое?
   – Как вы это сделали? Я не видел искры! – внук Ягге сделал было шаг вперед, но академик жестом приказал ему остановиться.
   – Не слишком близко! Мой перстень еще не остыл! В круг, живо!
   Ягун попятился.
   – И ничего не делай без разрешения! – гневно сказал Сарданапал. – Искра, которой ты не увидел, все же существовала. Но тонкая, почти незримая, вытянутая в линию не толще волоса. Эта искра-хлыст продолжает крепиться к перстню все то время, пока вы проворачиваетесь. И, сохрани вас Древнир, хотя бы случайно направить перстень на себя или на кого-то из друзей, который окажется ближе трех-пяти метров!
   – Опасная штука – этот круг Факториуса , – оценил Ягун.
   Академик пожал плечами.
   – Да. Опасная. Но все же круг Факториуса – азы. Против мага с серьезной защитой он не сработает. Существует еще одно крайне опасное заклинание высшего уровня сложности… Минуту! Я едва не забыл, что на мне не должно быть кольца!
   Сарданапал не без усилия скрутил с пальца перстень повелителя духов и, легко подув, заставил его повиснуть в воздухе. Ягун и Таня переглянулись. Они не помнили другого случая, когда академик применял бы ту же предосторожность. Он вообще никогда не снимал кольца. Это было заметно по тому продавленному синеватому следу, который оставил перстень на мясистом пальце. Неужели Сарданапал опасался, что не сможет проконтролировать заклинание?
   – Не у каждого из вас оно не сработает, но все равно не советую произносить его в кольцах! Это заклинание полного уничтожения, которое подействует на мага любого уровня. Заклинание, от которого не существует отводов и защит! Заклинание, которое можно применить лишь защищая кого-то, но никогда для себя! Если нарушить это правило, гнев призванных сил обратится на тебя самого. Помните: однократное использование заклинания отнимет у вас год жизни. Двукратное – из сильного светлого мага сделает ослабленного темного. Трехкратное отправит за Жуткие Ворота к тем, кого вы недавно видели. Вы готовы его услышать?
   Лоткова замотала головой.
   – Я – нет. Для меня это слишком… ну брутально, что ли… в общем, не мое это. Не хочу! – уверенно сказала она.
   Академик не стал спорить.
   – Раз не хочешь, значит, правда, не твое. Честно отказаться от неподъемной ноши – право каждого. Я сделаю так, что ты ничего не запомнишь. А остальные? Таня? Ягун? Как вы?
   Играющий комментатор провел языком по губам.
   – Я, пожалуй, послушаю, – сказал он.
   Сарданапал посмотрел на Таню. Той, вслед за Лотковой, захотелось увильнуть и сказать, что это не для нее, но во взгляде академика было нечто, что не позволило ей отказаться. Почему Сарданапал, не использовавший это заклинание даже против Зербагана, решил поделиться им сейчас?
   – Я тоже послушаю. Хотя бы для того, чтобы после пожалеть, – сказала Таня уныло.
   – Ну что ж… Тогда, пожалуй, начнем.
   Академик проверил глазами, насколько далеко находится его перстень. Видимо, ему показалось, что перстень все равно слишком близко, потому что он отступил на два шага и спрятал руки за спину.
   – Не удивляйтесь! Я уже применял его однажды, а назойливого желания становиться ослабленным темным магом у меня нет… Pollice verco!
   Из разомкнутых губ академика исторглось алое сияние. Слова оторвались от губ Сарданапала двумя алыми искрами, которые поплыли по воздуху к перстню повелителя духов. Академик вздрогнул. Заметно было, что такого эффекта он и сам не ожидал. Глава школы неуклюже подпрыгнул, торопливо замахал руками и чудом заставил слова заклинания соприкоснуться, прежде чем они достигли перстня. Послышался глухой звук, похожий на далекий удар грома.
   В Битвенном Зале повисла странная тишина. Таня никак не могла объяснить ее, пока внезапно не поняла, что в кузне домовых разом перестали стучать все молотки. В узких окошках, ведущих из кузни, замаячило сразу с десяток растрепанных бород – рыжих, светлых, пегих.
   Сарданапал махнул рукой, и бороды исчезли.
   – Уф! На всякий случай запомните: в теории данное заклинание сработает даже против разозленного языческого полубога, – сказал академик.
   – А где мы возьмем разозленного языческого полубога? – спросила Таня.
   Как оказалось, спросила напрасно. Академик или не пожелал отвечать, или не услышал вопроса. Он протянул руку и позволил перстню повелителя духов скользнуть на палец.
   – О дне следующих занятий будет сообщено дополнительно! – сказал он и, круглый, бородатый, деловитый, выкатился из Битвенного Зала.

0

4

Глава 4
   «БЕШЕНАЯ КОРОБКА» ГЛЕБА БЕЙБАРСОВА
   Первый минимальный шаг к совершенству – хотя бы перестать гадить. Упавшего не пнуть, на провинившегося не плюнуть, сплетню дальше не передать – и то поступок. Все же, что дальше, уже высший пилотаж. Его мы на сегодняшней лекции разбирать не будем. Вы же пытаетесь перескочить на пилотаж, продолжая по-мелкому гадить. Такого не бывает.
Сарданапал Черноморов. Вводный цикл лекций для светлого отделения

   Ванька проснулся около десяти. Подошел к окну. Раздвинул шторы. За окном играл желтыми бусами фонарей сизый вечер. На дома вдоль главной улицы по самые брови были нахлобучены переливающиеся рекламные шапки. Снег казался не белым, а слабо-розовым. Порт спрятался, и лишь на закованном в лед озере где-то далеко прыгали и перемигивались грустные огоньки.
   Никогда прежде Ванька с такой остротой не ощущал красоту окружающего мира – красоту, пусть преходящую, но бесконечно трогательную в своем хрупком несовершенстве.
   «Неужели я никогда больше этого не увижу?» – подумал он.
   На краткий миг Ваньке захотелось схватить пылесос и улететь, не дожидаясь Бейбарсова. Что это за дуэль, когда один рискует гораздо больше, а другого эта ситуация абсолютно устраивает? Совесть не то, что не пинает его кожаным сапогом, но даже деликатно не покашливает в сторонке.
   Стекло, к которому Ванька прижимался лбом, запотело от дыхания. Указательным пальцем Ванька осторожно вывел на нем «ТАНЯ», и это стало его единственным и главным ответом самому себе. Он идет на это ради Тани. Если авантюра с упырями единственный способ избавить ее от Бейбарсова, то пусть все так и будет.
   Ванька решительно отвернулся от окна и отправился в ванную.
   Тангро сладко дремал на краю раковины, свесив хвост в воду. Вид у дракончика был умиротворенный. Дорожки копоти на стенах, потолке и даже на зеркале доказывали, что днем, пока Ванька спал, он не терял времени даром и наматывал круги.
   – Мы с тобой два плота, связанные веревкой. Нас то разбрасывает, то вновь сталкивает бортами. Единственное, чего течение не может, – разлучить нас, – сказал Ванька.
   Тангро приподнял голову и с интересом прислушался к звучанию его голоса.
   «Какой это я плот? Ты о чем, хозяин?» – спрашивал он всем своим видом.
   – Это я не тебе! – сказал ему Ванька.
   В последние недели Ванька часто разговаривал с Таней, хотя ее не было рядом. Ему казалось, что она слышит его. Даже касается пальцами его лица. Такая вот милая любовная шизофрения, которая иногда заканчивается счастливым браком, а иногда смирительной рубахой, уколами и жилистыми санитарами со взглядом сторожевых собак.
   Ванька забрался в душ. Долго, едва ли не четверть часа, стоял под струей, вначале под теплой, а затем, все чаще меняя душ на контрастный, почти под ледяной. Тело, поначалу поджимавшееся, под конец раззадорилось и пульсировало теплом.
   Тангро дважды залетал к нему. Ванька направлял на него струю. В полном восторге дракончик всплескивал крыльями и, увертываясь, врезался в кафельные стены.
   Уже выходя из ванной, он услышал в дверь стук и, завернувшись в полотенце, открыл. На пороге стоял Бейбарсов.
   – Что так долго? Из-под кровати вылезал? – спросил он.
   Ванька молча повернулся, поймал Тангро, которому вновь захотелось поиграть с Бейбарсовым в «я и мой шашлычок», и, сунув его под мышку, отправился одеваться. Он не видел смысла напоминать Бейбарсову, что они договаривались на более позднее время. Нетерпение – один из наиболее явных недостатков некромагов. С часами они дружат лишь когда надо срочно приготовить зелье. В остальное время часы для них – круглая тикалка с цифрами.
   – Ты тощий, но довольно мускулистый. В одежде ты похож на скелет значительно больше, – сказал ему вслед Бейбарсов. – Интересно, кто бы кого уложил, если без магии?
   – Я бы тебе руки с ногами местами переставил, если бы без магии, – сказал Ванька уверенно.
   Жизнь в лесной сторожке, когда сам валишь лес и раза так по два в месяц освобождаешь из чужого капкана взрослого самца рыси, винящего во всех своих несчастьях именно тебя, многому способна научить. Никакой физкультурный зал и работа с железом этого не заменят.
   Глеб не стал это оспаривать, лишь пожал плечами.
   – У некромагов «если бы» не котируется, – устало сказал он и уставился на подоконник. Там на газете лежал бутерброд, который Ванька, перед тем как отправиться в душ, успел приготовить себе на ужин.
   – Что это за сооружение? – спросил Бейбарсов подозрительно.
   «Сооружение» состояло из разрезанного вдоль батона хлеба, покрытого щедрым слоем печеночного паштета. На печеночный паштет уложен слой холодца и ломоть копченого мяса. Венчали конструкцию кусок соленого сала и половина соленого огурца.
   – Изначально рецепт позаимствован у датчан. У них это называется «ужин ветеринара». Все точно по рецепту, кроме сала и огурца. Это уже мое добавление, – пояснил Ванька.
   Бейбарсов кивнул.
   – И тебе это нравится?
   – Допустим. А что? – с вызовом спросил Ванька.
   – Да ничего. Странное совпадение. Наша старушка тоже любила готовить нечто подобное. Только вместо сала у нее были обезьяньи глаза, вместо холодца змеиный жир ну и всякое другое по мелочи. Называлось это, если мне не изменяет память, «завтрак некромага».
   Ванька слушал вполуха, без интереса. Прихрамывающая на все извилины ведьма волновала его мало. У него появилось желание как можно быстрее все закончить. Неприятные дела надо делать быстро и резко. Так быстро и так резко, чтобы не осталось времени на страх и волнение.
   Бейбарсов ждал его, нетерпеливо покачивая ногой. На этот раз он больше не отворачивался, однако Ваньке показалось, что на его щеке, у скулы, выделяется полоска телесного грима.
   – Вставай! Пошли! – сказал Ванька.
   – Пылесос не бери! – насмешливо заявил Бейбарсов, заметив, что Ванька потянулся к пылесосу. – Тут недалеко. Мы поедем на бешеной коробке.
   – На чем на чем?
   – Скоро увидишь. Ты готов или нет?
   Шнурки Ваньке пришлось завязывать уже в лифте. Лишь когда из-за поворота вынырнула желтая разболтанная «Газель» и Бейбарсов поднял руку, Ванька понял, что бешеной коробкой Глеб называл маршрутку.
   Ваньку удивило, что в такой час маршрутки еще ходили. Он протиснулся в «Газель» первым и сел. Глеб же остался у дверей, нелепо и неудобно подпрыгивая, когда машина подскакивала на колдобинах.
   – У тебя деньги есть? А то у меня что-то ничего не брякает, – спросил он, шаря в карманах.
   Отыскал два рубля и печальными, как у щенка, глазами уставился на одинокую монетку.
   «Зачем он это делает? А ведь, пожалуй, даже где-то искренне. Странная дуэль!» – подумал Ванька.
   Во внезапно проявившейся гиперчестности Бейбарсова ему мнилось осознанное глумление. Слишком хорошо Ваньке было известно, что при минимальном желании Глеб мог бы расплатиться с водителем любым обрывком бумаги.
   – Ну! – нетерпеливо дрогнул ладонью Бейбарсов.
   Ванька вытащил горсть мелочи. Шевеля губами, Глеб стал терпеливо складывать рубли, причем для верности пересчитал два раза и лишь после передал шоферу.
   – На папэрты сабырали, да? – шофер, не глядя, небрежно бросил звякнувшую мелочь в пластиковое донышко отрезанной бутылки.
   Мелочь в бутылке перестала греметь. Водитель подозрительно принюхался к запаху жженого пластика. Он не понял еще, что вся мелочь в бутылке спеклась в единый слиток. Это открытие ожидало его, похоже, только на конечной остановке.
   «Ну вот. Когда некромаг старается поступить порядочно, получается хуже, чем если бы он изначально стремился сделать все плохо. Но все же лучше так, чем никак», – подумал Ванька.
   Бейбарсов удовлетворенно сел напротив Ваньки и сложил руки на коленях. «Газель», в которой, кроме Ваньки и Глеба, не было ни единого пассажира, неслась в белых клочьях снега невесть куда. Кавказец-водитель гнал так, будто катастрофически опаздывал на собственные похороны. Передачи он переключал с хрустом, словно передергивал винтовочный затвор. Вот уж точно бешеная коробка. Зрелище было сюрреалистическое. А тут еще этот внезапный, ничем не обусловленный снегопад. Дворники неритмично дергались под тяжестью налипшего на них снега.
   Неслась маршрутка долго. Бейбарсов сидел напротив Ваньки, изредка, когда маршрутка прыгала, касаясь его острым коленом.
   «Глупо как-то… Едем убивать друг друга, а злости нет. Хотя это у меня нет. У него-то, наверное, есть», – подумал Ванька, поглядывая искоса на отрешенно-расслабленного Бейбарсова. Под свитером у Ваньки шевелился Тангро, не пожелавший остаться один в номере.
   Глеб, щурясь, всмотрелся в снегопад.
   – Нам здесь! Останови! – сказал он властно.
   Водитель нажал на тормоз так резко, будто тормозил сквозь днище машины об асфальт. Ваньку бросило на Бейбарсова, да и сам водитель едва не вышиб лбом лобовое стекло. Маршрутку занесло и ткнуло в сугроб. Водитель, отойдя от шока, принялся ругать пассажиров, которые не предупреждают заранее. Видно, он затормозил неожиданно для себя, подчинившись стальной воле Бейбарсова, и теперь пытался обосновать собственный поступок. И, как всегда случается у людей, которые стремятся себя оправдать, ему это вполне удалось.
   Ванька вышел вслед за Глебом. Маршрутка газанула, выбираясь из сугроба, сдала назад, развернулась и умчалась. Сквозь запотевшее стекло мелькнуло раздраженное лицо водителя. Ванька почувствовал, что кавказец сам не понял, что занесло его на окраину города, где он, возможно, и сам никогда не был. Остановив бешеную коробку, Бейбарсов, как истинный некромаг, даже не потрудился посмотреть ее номер и фактически насильно заставил водителя везти их сюда, расплатившись за это горстью мелочи.
   Они стояли в полной темноте. От невидимой луны сквозь убегающую марлю снежного неба пробивалось желтоватое шевелящееся пятно. Слева ощущалась большая, белая, закованная льдом равнина Онежского озера. Справа тянулось несколько длинных двухэтажных домов.
   Снег продолжал валить. Бейбарсов огляделся, пытаясь сообразить, как пройти к домам. Не найдя дороги, он пожал плечами и зашагал по рытвинам, по щиколотку утопая в снегу. Ванька брел за ним. Ботинки быстро набивались снегом. Они пока не промокли, но в голенищах уже ощущалась назойливая пудра, по мере таяния стекавшая все ниже.
   Бейбарсов в его легких туфлях должен был набрать гораздо больше снега, однако его это, как видно, не тревожило. Быстро, широкими шагами он шел по сугробам, держась направления точно между двумя соседствующими домами.
   – Упыри-то откопаются в такой мороз? – спросил Ванька.
   – Для тебя откопаются. Не переживай, пожалуйста! – ласково пообещал Глеб.
   Ваньке ответ не понравился. Он сосредоточился и стал поспешно вспоминать все, что они проходили об упырях и способах борьбы с ними. Помнил он, как оказалось, немного и самое разрозненное. Парочка нестабильно работающих заклинаний, вроде Фердыщус малокровус , несколько толчковых техник выдвижения глазного зуба у упырей вида gemafilio vulgaris и какие-то совсем смутные уже техники визуального раздвоения, которые эффективно работали разве только у мага уровня Сарданапала или Медузии Горгоновой.
   Единственным приятным исключением был верный Искрис фронтис . Но после него потерявший энергию перстень несколько секунд перезаряжался, уподобляя мага сброшенному с седла драгуну, стоящему перед толпой мрачных врагов, в которых он только что пальнул, с разряженным пистолетом.
   В Тибидохсе на нежитеведении Ванька работал против упырей совсем недолго, занятия два, да и то это были упыри ослабленные, заранее замороженные бдительным оком Медузии. Куда больше времени они возились с вампирами, как более европейской разновидностью кровососущей нежити.
   Казалось бы, упырь и вампир одно и то же, но это только на первый взгляд.
   Если вампиры при большом воображении могут быть причислены к элите нежити, то упыри – примитивные вырожденцы, своего рода гемоглобиновые алкоголики. Их жизненная философия вполне вписывается в трехчленную схему: «Убей – выпей – спи!»
   Разница между упырем и вампиром примерно такая же, как между берсерком с ласковым прозвищем Гуннар Кровавый Топор, который, наглотавшись сушеных мухоморов, нетерпеливо рычит на носу ладьи, прыжком лосося готовясь ворваться в гущу врага, и мушкетером на службе у короля Франции. Об элегантности спорить не будем, а вот с кем опаснее встретиться в бою можно еще поспорить.
   Вампиры любят черную кожу, синие тени под глазами, высокие сапоги и готический стиль. Перед нападением они долго гипнотизируют добычу взглядом, отдавая предпочтение полнокровным девушкам со здоровым румянцем и богатой фантазией. Их укус в шею элегантен и ненавязчив. Если добыча некрасиво завизжит или станет размахивать руками, эстетствующий вампир непременно потеряет аппетит и удалится, угрюмо урча и часто оглядываясь. Некоторые вампиры при этом будут бормотать, что они так не играют.
   Вампиры большие привереды и гурманы. Вампира, предпочитающего, скажем, вторую положительную с отрицательным резусом, непременно вывернет от первой. От третьей же группы он вообще мгновенно отправится в гробик, предварительно мелко порвав членский билет общества В.А.М.П.И.Р. с личной подписью дяди Германа, его бессменного председателя.
   Упыри устроены проще. Кто перед ними: поэтическая девушка, полнокровный культурист или спившийся бомж – им совершенно безразлично. Их грызет вечный и неутолимый голод. При случае они пьют кровь даже у собак, коров и лошадей. Гипнотическому взгляду, которого у них нет, упыри предпочитают боксерскую двойку в голову с последующим добивом ногой. Многие носят с собой холодное и огнестрельное оружие.
   – Когда имеешь дело с упырем, лучше осинового кола наука ничего еще не придумала. Можно при случае и кулачком. Только бить надо аккуратно, чтоб об зубы не пораниться, – вспомнил Ванька утверждение Гуни Гломова.
   Гломов – этот величайший практик мордобойного членовредительства – рассуждал не понаслышке. Все маги, постоянно проживающие на Лысой Горе, в обязательном порядке проходили вакцинацию против упырей, мавок и вампиров. Однократный укол давал защиту на три месяца. Двукратный с интервалом в три недели – на всю жизнь.
   С другой стороны, вакцина спасала лишь от отсроченного действия слюны при несмертельном укусе. Случаи банального перегрызания горла с одновременным переломом шейных позвонков (упыри называют это «поцелуй старого друга») деликатно не рассматривались. На Лысой Горе, как в айкидо, все почему-то уверены, что приличные упыри атакуют именно так, а не иначе. Одиночным ударом или одиночным слабеньким укусом, а не быстрой серией без провала или доской от парковой лавочки по затылку.
//-- * * * --//
   Чем ближе они подходили к баракам, тем сильнее в глаза Ваньке бросалась одна прежде не замеченная деталь. Окна бараков были темными, а некоторые и без стекол. Все говорило о том, что бараки давно заброшены и определены под снос.
   Глеба это, однако, не смущало. В его уверенных движениях скользило твердое знание, что он делает и куда идет. Обогнув барак, Бейбарсов решительно приблизился к стене, дошел до края дома и, знаком попросив Ваньку оставаться на месте, осторожно выглянул.
   Ванька услышал, как он сквозь зубы пробормотал:
   – Хоть бы поставили кого, что ли, а то как-то неинтересно.
   Не скрываясь, Глеб прошел метров тридцать до одного из окон и остановился. Впереди был вход в полуподвал, к которому со всех сторон тянулось много следов.
   – Нам туда? – спросил Ванька.
   Бейбарсов мотнул головой.
   – Туда, да не оттуда. Сюрприз – это когда ты говоришь «здрасьте!» прежде, чем его говорят тебе! – сказал он таинственно.
   Повернувшись лицом к окну, некромаг поднял руку и длинным ногтем мизинца медленно провел по воздуху черту. Ванька увидел, как по стеклу прошел ровный вертикальный разрез точно от алмаза стекольщика. Когда таким же образом стекло оказалось надрезанным со всех сторон, Глеб надавил ладонью. Стекло негромко хрустнуло и, покинув раму, осторожно выползло наружу. Бейбарсов удовлетворенно кивнул, опустил его в снег и животом перевалился через раму внутрь комнаты.
   Ванька последовал его примеру. Вот только через раму он переваливаться не рискнул, а осторожно перешагнул, встав на подоконник коленями. Стекло внизу было отрезано ровно, однако на самой раме оставалась острая кайма примерно сантиметра в два. Не обладая способностью некромага мгновенно залечивать раны, Ванька предпочитал без нужды их не получать.
   Спрыгнув внутрь, Ванька огляделся, готовый вскинуть руку с кольцом. Но атаковать пока было некого. Глеб спокойно стоял, сунув руки в карманы. В комнате с ободранными светлыми обоями серыми тенями пульсировал полумрак.
   – Не отставай! – сказал Бейбарсов и, толкнув дверь, вышел.
   Коридор со множеством дверей тянулся в барачную бесконечность. На стенах кое-где еще пузырились календари и плакаты. Выгнув осанистую спинку, стоял стул без сиденья. Горделиво поблескивая отлично сохранившейся полировкой, он не ведал еще, что никому не нужен.
   Глеб быстро двигался вперед, мельком заглядывая в каждую комнату. Ваньке показалось неправильным, что Бейбарсов демонстративно идет первым. Он же сам, получается, прячется за его спиной.
   Обогнав Глеба, он оттер его плечом:
   – Давай теперь я первый!
   – Пожалуйста! – Бейбарсов насмешливо притормозил, пропуская Ваньку, и даже, кажется, слегка дернул плечом, мол, «скатертью дорожка».
   Не проверив, насколько это безопасно, Ванька нырнул в единственную дверь, уходившую не влево, а вправо. Только шагнув внутрь, он осознал, что это была вторая дверь на лестницу, ведущую в подвал.
   Правда, осознал он это не раньше, чем ступня его, не найдя опоры, повисла в воздухе и, неуклюже мазнув по первой усеченной ступеньке, опустилась сразу на вторую. Собственное неосторожное движение и почти полная тьма, вдруг нахлынувшая со всех сторон, на мгновение оглушили Ваньку. Глаза еще привыкали, когда послышался звук, будто кто-то дал провиснуть, а затем рывком натянул кожаный ремень.
   Что-то хлестнуло Ваньку по лбу над правой бровью. Боль была короткой, рассекающей. Ванька не успел ни произнести заклинание, ни подготовить перстень. Тело действовало само, автоматически. Он чудом уклонился от удара, направленного ему в голову, и атаковал упыря кулаком в печень. Несмотря на свои внушительные габариты, упырь оказался неожиданно рыхлым. Ваньке почудилось, будто он ударил большую медузу. Одежда легко промялась внутрь, окружив кулак, провалившийся едва ли не до запястья. Из носа у упыря фонтанчиком брызнула багровая слизь.
   Ванька с ужаснувшей его ясностью осознал, что внутри упырь полый. Нечто вроде большой выгнившей груши, заполненной чужой кровью. Кожа, скелет и череп – вот и вся природа этого простейшего существа, если говорить, конечно, о природе материальной и физической. С омерзением Ванька выдернул кулак, ощутив, как тело упыря захлюпало, принимая прежнюю форму.
   Упырь вновь атаковал Ваньку. На этот раз широким сметающим движением руки, известным в боксе как запрещенный удар открытой перчаткой. Драться на ступеньках было непривычно и неудобно. Правда, неудобно не только Ваньке, но и самому упырю, который возился на узкой лестнице, как втиснутый в тесную клетку морж.
   Ванька пропустил руку над головой и, вскидывая перстень, попытался зайти упырю за спину, насколько позволяла площадка. Выпустить искру он не успел. Внезапно упырь, начавший уже разворачиваться к нему, как-то странно сложился и подогнул ноги. Брючины, связанные внизу тяжестью ботинок, закрутились винтом, и все тряпье упало на ступени.
   – А я-то все думаю, где у них часовой! – произнес кто-то.
   Ванька обернулся на голос. В руке Бейбарсова он увидел узкую бамбуковую трость с насаженной на нее желтой, остро сколотой пористой костью. Ванька, помнивший трость Глеба, определил, что это уже другая. Должно быть, ею он, как шпагой, и нанес упырю внезапный укол.
   – Тшш!
   Глеб прислушался. Все было тихо. Схватка длилась самое большее несколько секунд. Внизу не успели услышать возни. Убедившись в этом, Бейбарсов хладнокровно поднял голову упыря, почти мгновенно успевшую превратиться в череп, и нежно провел пальцем по опустевшим глазницам.
   – Лет двести – двести пятьдесят было дядечке, а все трудился и трудился! Аксакал, однако! – сказал он цинично.
   Не выпуская череп, Бейбарсов наклонился и толкнул ногой что-то скатившееся вниз. Ванька разглядел короткое полукруглое лезвие односторонней заточки. Нечто среднее между ножом и кастетом.
   – Не хочешь взять на память? – предложил Глеб.
   – С какой радости?
   – Ну как? Я бы взял. Им он тебя и подрезал! – пояснил Бейбарсов.
   – Подрезал кого? Меня? – удивился Ванька.
   Сгоряча ему показалось, что упырь так и не достал его ни разу. О чем-то вспомнив, он провел тыльной стороной руки по лбу. Затихшая было узкая боль вновь обожгла его. На запястье остался липкий след.
   – Он пытался ослепить тебя первым же ударом, но взял чуть выше, – пояснил Бейбарсов и тотчас, не удержавшись, добавил: – А жаль, повязка на глазу смотрелась бы романтично. Моей Лизон нравились такие типажи. Глядишь, и нам не пришлось бы убивать друг друга.
   – Вот и сидел бы со своей Лизон! – резко сказал Ванька.
   – Не могу. Лиза при всех своих несомненных плюсах очень агрессивная дама. Причем атакует она очень коварно – сверхзаботой. По мне уж лучше бы кирпичом.
   – Сверхзабота – это как?
   – Сверхзабота – это такая установка профессиональной страдалицы, когда все по умолчанию потомственные свиньи, а ты одна дюймовочка с голубыми глазами. Даже не знаю, какой тебе пример привести… Ну, скажем, попросят ее знакомые два часа с больным ребенком дома посидеть. Она за это время неотложку вызовет, ребенка в клинический госпиталь уложит и насчет операции на носовой перегородке договорится, хотя у него обычный насморк. Опять она вроде бы всех облагодетельствовала – и вновь ей никто спасибо не говорит.
   – Но она же хотела как лучше! – горячо сказал Ванька.
   – В том-то и беда, – кивнул Глеб.
   Рассуждая о Лизон, Бейбарсов не забывал быстро спускаться, держа наготове бамбуковую трость и настороженно вглядываясь в каждую нишу, достаточную для того, чтобы в ней спрятаться.
   Зыбкая сырость забиралась Ваньке в рукава. Тангро, не любивший сырости, шевелился под свитером.
   – Холодно здесь, – сказал Ванька.
   – Разумеется. Когда ты уже умер – приходится думать о сохранности кожи, – пояснил Глеб мрачно.
   Лестница в подвал была деревянной и неожиданно длинной. Рассохшееся дерево стреляло и скрипело от каждого шага Бейбарсова. Под Ванькой ступеньки, напротив, почти не издавали никакого звука.
   – Как ты ухитряешься не скрипеть? Весишь ты примерно столько же, но шума от тебя раза в три меньше, – шепнул Глеб удивленно.
   Ванька не стал говорить, что жизнь в чаще приучает к тишине и осторожности. Шумные в лесу долго не живут.
   – Нашел на чердаке в сторожке брошюрку для партизан. Пожелтевшая такая, толковая. Чтобы производить меньше шума, по рыхлой земле или пашне надо идти, наступая пяткой. По твердому грунту или грунту с камнями – носком. По траве – равномерно всей стопой.
   – А по деревянным ступенькам?
   – Про деревянные ступеньки там ничего нет. Это я вычислил уже опытно. Тоже всей стопой, но когда наступишь, не перемещать центр тяжести ни назад, ни вперед. Так скрипа меньше.
   – Стиль буратинки? – серьезно уточнил Глеб.
   – Все лучше, чем стиль пустого ведра, которое волокут за собой на веревке, – ответил Ванька.
   Бейбарсов не стал спорить. Он уже остановился у низкой железной двери, в которую можно было войти лишь пригнувшись. С другой стороны доносился гул голосов. Прямо на металле прыгали белые буквы из баллончика. Поспешные буквы, разной величины:
   «ПреЖде чЕм воЙти – пОдУмАй: а оНо теБе нАдо?»
   – Люблю здоровый упырский юмор! – сказал Ванька.
   Не поворачиваясь, он почувствовал, что Глеб наклонил голову и внимательно посмотрел на него.
   – Ты еще не раздумал отдать мне Таню? – послышался из полутьмы его вкрадчивый голос.
   Вместо ответа Ванька решительно вытер перстень о рукав свитера. Сухие перстни лучше выбрасывают искры.
   – Ну на нет и суда нет! – сказал Бейбарсов, пинком открывая дверь. – Ребята, мы на дискотеку! – с вызовом объявил он.
   Ванька, ворвавшийся в подвал следом за Бейбарсовым, прищурился от неожиданно яркого голубоватого света, бившего из стоящей на столе высокой стеклянной лампы. Прямо перед ними буквой Т вытянулся длинный дощатый стол, за которым помещалось около трех десятков упырей.
   Посреди стола стоял длинный, недавно выкопанный гроб со следами глины на обитых тканью стенках. Крышка гроба была еще заколочена, и потому сложно сказать, готовились ли упыри к торжественному обеду или принимали в свои ряды нового члена.
   На самом почетном месте стола, там, где встречались две перекладины буквы Т, сидел костистый лысый упырь. Когда дверь распахнулась, он ломко, в два приема встал и, почти касаясь потолка маленькой, похожей на набалдашник трости головой, уставился на Ваньку.
   Верхняя синяя губа медленно поползла к носу. Ваньку, помнится, остро поразило, что зубы у упыря были мелкие, желтые, обломанные, за исключением двух глазных, крупных и белых, медленно выползавших из стершихся челюстей. Из мертвых красных глаз смотрела на Ваньку взбесившаяся пустота.
   – Живая кровь! – произнес упырь забитым землей голосом.
   Потом перевел взгляд на Бейбарсова и неприветливо просипел:
   – Мертвая кровь, трусливая кровь! А тебе что тут надо? Добычу нам привел?
   Это было все, что он успел произнести. Бейбарсов с перекошенным лицом сделал шаг вперед. Бамбуковая трость с костяным наконечником, брошенная с расстояния в четыре метра, вошла упырю в левый, лишенный зрачка красный глаз.
   Ванька запомнил все с замедленной ясностью, точно составленной из отдельных кадров. Упырь покачнулся, потянулся к трости, но рука его повисла. Ванька услышал противное шипение. На короткий миг все тело упыря до последнего пальца вспыхнуло изнутри багровым. Сияние это заметно было даже под одеждой, но особенно отчетливо на открытых участках тела. В полной тишине послышался негромкий звук, напоминавший звук пробки, которую за цепочку выдергивают из полной ванны. Рубашка на груди у упыря вспыхнула в одном месте алой точкой, словно прожженная изнутри сигаретой.
   Нечто жуткое, похожее на темный вихрь, вырвалось из нее, широкой петлей скользнуло над головами, безуспешно попыталось коснуться Ваньки, неприязненно отпрянуло от Бейбарсова и с диким воем умчалось в никуда, оставив на потолке выжженный след.
   Упырь медленно завалился на спину. Он падал, уже в падении медленно осыпаясь и обращаясь в ничто. Но самым жутким было не это, а то, что перекошенное лицо упыря медленно обретало человеческие черты. Та отвратительная, чуждая сила, которая делала это существо упырем, ушла. Теперь Ванька видел только серое лицо страдающего, болезненно-раздражительного немолодого человека, проснувшегося среди ночи от сильной боли и искренно недоумевающего, где он и что с ним. Единственный уцелевший глаз упыря утратил свое кровавое мерцание, но, увы, лишь для того, чтобы закрыться. Упырь упал и затих. Отсроченное на несколько веков тление в несколько мгновений обратило его в прах. Бамбуковая рукоять трости вскинулась к потолку.
   Не менее ужасным было и то, что другие упыри – Ванька готов был поклясться! – смотрели на своего преображающегося предводителя, пылая местью, но одновременно будто с завистью. Ванька понял, что упыри это те же люди, некогда впустившие в себя темную силу из недр Тартара. Он слышал об этом и прежде, но слышать и знать – это одно, а допустить знание к сердцу – совсем иное.
   – Мертвая кровь подарила ему покой! Никто не хочет меня поблагодарить и записаться в очередь? – хрипло поинтересовался Бейбарсов.
   Его голос точно разбудил остальных. Скамья, с которой разом сорвались несколько десятков упырей, опрокинулась. Опомнившись, что заигрался, Бейбарсов вскочил с ногами на стол и, перескочив через гроб, побежал к своей трости.
   Толпа упырей разделилась. Часть ринулась к Глебу, другая, чуть большая, урча, атаковала Ваньку, чья живая кровь была для них предпочтительнее.
   Лишь один кособокий упырек в полотняном пиджачке и кепке блинчиком, которая была визитной карточкой для мелкоуголовной шпаны лет так «дцать» назад, стоявший чуть поодаль, у труб, и гонявший из одного угла губ в другой архаично выглядящую «беломорину», остался на месте. Его правая рука быстро скользнула под пиджак, за брючный ремень. Ванька увидел громоздкую с цепочкой рукоять старого нагана. Что ж, вполне научный подход быстрого пускания крови.
   Ванька не стал выяснять, в кого полетит первая пуля, а в кого вторая. Для всемирной истории это было не так уж важно, особенно если учесть, что маги уровня Ваньки боятся огнестрельного оружия ничуть не меньше, чем обычные люди. С дыркой в голове плохо думается.
   – Вандалиссимо ! – торопливо крикнул Ванька, и, вскинув перстень, яркой зеленой искрой разнес единственную лампу упырей – ту самую, из которой бил голубоватый свет.
   Вандалиссимо – довольно слабое заклинание – имеет при всем том немало плюсов. Оно отнимает у кольца мало энергии, и позволяет отстреливать искры с высокой скоростью. Упыря им не уничтожишь, но, к примеру, железное ведро пробить насквозь можно.
   К удивлению Ваньки, лампа разбилась не сразу. Прежде она упала на стол, выплеснув из себя мертвенный свет, и лишь после этого по стеклу пробежала длинная извилистая трещина. Только сейчас Ванька понял, что на самом деле светилось. Лампа была наполнена булькающей, пахнущей аммиаком жижей. Несколько капель жижи, попав на находившихся вблизи упырей, заставили их взреветь от ярости. Послышался мерзкий запах паленой плоти.
   Разлившись по столу тонким слоем, жижа стала меркнуть. Это полная чушь, что упыри хорошо видят в темноте. Зрение у них неважное. Будь это иначе, они не относились бы так трепетно к лунным ночам и не отсиживались бы в своих гробиках в ночи безлунные.
   Не дожидаясь, пока толпа упырей сметет его, Ванька рванул в сторону. В темноте послышалось несколько запоздалых выстрелов. Пули врезались в стену довольно высоко и с обидчивым воем рикошета куда-то отскочили. Все же Ванька ощутил, что целил упыренок именно в него, а не в Бейбарсова. Уже на бегу он ответил упыренку двойным торопливым Вандалиссимо , но тоже, кажется, не попал.
   Подвал погрузился во тьму. Все, что было дальше, Ванька видел только в зеленоватом озарении вспышек от собственных искр и красном свечении кости на палке Глеба.
   Устоять на ногах было невозможно. Здоровый расчет с самого начала подсказал Ваньке, что надо где-то укрыться. Сбитый с ног проносящейся во мраке тушей, Ванька не пытался подняться, а быстро пополз на четвереньках к столу. Еще прежде он заметил, что ножки стола намертво закреплены и, следовательно, стол станет надежным укрытием.
Вот только к столу оказалось добраться совсем непросто. Те два метра, что отделяли Ваньку от стола, он преодолевал едва ли не целую минуту. В темноте Ванька слышал, как упыри, потеряв его, вцепляются друг в друга. Глухо, как капканы, щелкали челюсти. Дважды Ваньку кто-то сгребал, раз десять об него кто-то спотыкался. Ванька не останавливался и не пытался понять, кто это был. Природный, прочно вцементированный в его сознание инстинкт выживания подсказывал, что это бесполезно. Он даже не оборачивался, но упорно и быстро лез, стараясь вырваться из толпы.
   Ванька полз, на что-то натыкался головой, плечами. Терял направление, что-то огибал, откатывался в сторону и снова полз. Останавливался он только, когда его кольцо остывало достаточно, чтобы выпустить очередную искру. С Вандалиссимо он больше не связывался. Что толку дырявить ветхую плоть упырей, если это неспособно уничтожить их? Теперь Ванька использовал только Фердыщус малокровус илиИскрис фронтис, да и то против тех упырей, кто совсем уж явно мешал ему. Он все никак не мог забыть страдающие глаза того первого упыря, уничтоженного Глебом.
   Неожиданно Ванька ощутил, что переползает нечто живое или скорее условно живое, что барахтается под ним. Запоздало он разобрался, что это был сбитый кем-то с ног упырь, лежащий на животе и потому не сумевший вцепиться в Ваньку. Почувствовав, что упырь пытается повернуть голову, Ванька в темноте схватил его рукой за затылок и с силой ткнул носом в пол, услышав негодующий звук, похожий на хрюканье.
   «Жалко, что это не Бейбарсов!» – подумал Ванька, мельком вспоминая о Глебе. В данный момент он представления не имел, где сейчас Глеб и насколько успешно у него идут дела. Вспышек трости некромага не было уже довольно давно.
   Не теряя времени, Ванька быстро прополз через костистые ноги валявшегося упыря, и продолжил пробираться к столу.
   Стол уже угадывался совсем близко, когда Ваньку пронзила острая боль. В мышцы спины впилось нечто острое. Ванька не завопил лишь потому, что от боли у него перехватило дыхание. Он рванулся, ощутив, как кто-то, выругавшись, запрокинулся в темноту.
   В первый миг он всерьез запаниковал, ожидая, что сам теперь превратится в упыря, и лишь после, по некоторым признакам понял, что рана была нанесена не зубами. Скорее всего через Ваньку пробежала упыриха в туфлях на высоких каблуках. Именно острый каблук и причинил ему дикую боль.
   «Теперь одно из двух. Или я стану бальной туфелькой, или не стану», – подумал Ванька с юмором, довольно неуместным в теперешней ускоренно-замедленной адреналиновой реальности.
   Отступившая было боль нахлынула на него новой волной, такой неожиданно сильной, что Ванька покрылся холодным потом и прижался грудью к полу. Когда это произошло, он с удивлением ощутил, как что-то зашевелилось у него под одеждой. С меркнущим сознанием Ванька решил, что его рана сквозная и у него выпал какой-нибудь внутренний орган. Не менее жутким было и то, что выпавший орган не захотел оставаться на месте. Ткнувшись в рукав, он осознал его длинную тоннельность, изменил направление и выбрался через ворот свитера. Но и на вороте свитера органу не понравилось. Он взмахнул чем-то, вероятно, некими стихийно возникшими внутренними органятами, и взлетел, выдохнув длинную, сварочной голубоватой яркости струйку пламени.
   – Тангро! – воскликнул Ванька.
   Дракончик метался по подвалу, как залетевшая в комнату птица бьется о стены и стекло, отскакивает от них и с новой отвагой врезается все в те же преграды. Заметно было, что упыри Тангро не нравятся и порядочно его раздражают. Выдыхая все новые струи огня, он атаковал их сверху.
   Упыри отскакивали, закрывая головы руками. Некоторые пытались, подпрыгнув, схватить Тангро, но тот был слишком стремительным и слишком сердитым. При свете драконьих вспышек Ванька увидел Глеба. Трость в его руке была сломана, и он отбивался одной лишь костью, которую держал в правой руке сколом вниз, как кинжал. Бейбарсов выглядел порядочно истерзанным. Один упырь пиявкой висел у него на спине, пытаясь дотянуться жаждущими зубами до артерии. Другой, как пес, вцепился Глебу зубами в ляжку, обхватив колено руками. Бейбарсов вначале поразил костью того, что уже укусил его, а затем, ткнув обломком кости за спину, обратил в прах добиравшегося до артерии.
   Ванька предположил, что некромаги невосприимчивы к укусам. В противном случае Бейгадиков давно бы поменял статус рокового юноши с заскоками на статус упыря. Перед тем как вновь броситься в гущу упырей, Глеб тоже нашарил Ваньку глазами. Взгляд Бейбарсова выразил крайнее неудовольствие, что Ванька до сих пор жив, и одновременно надежду, что это ненадолго.
   Стремительный и скорострельный Тангро, ослеплявший упырей испепеляющими плевками, представлял для них опасность даже большую, чем Глеб и Ванька. Это понимали пока не все упыри, но до некоторых, чьи мозги еще не совсем прогнили, это было очевидно. Уцелевший мелкоуголовный упырек в кепке блинчиком выпалил в Тангро из нагана, но с первого выстрела промазал, а потом курок защелкал уже вхолостую. В барабане остались одни пустые гильзы.
   Тогда упырек сорвал с себя пиджак, обнажив синие татуированные руки, и стал размахивать пиджаком, норовя сшибить дракончика. Внешне безобидный способ оказался неожиданно эффективным. Дракончик запутался в складках пиджака и свалился. Рот упырька блеснул серебряной фиксой. Уверенный, что сейчас добьет дракончика, упырек занес над пиджаком ногу.
   Спасая Тангро, Ванька выпустил удвоенный искрис фронтис , на несколько секунд разрядивший его кольцо. Двойная искра мгновенно превратила упырька, пытавшегося раздавить Тангро, в пепел и с шипением погасла в том упыре, что неосторожно случился рядом.
   Ванька ликовал! Он даже поцеловал кольцо и тотчас поплатился за это. Не стоит радоваться чужой беде, чья бы она ни была. Злорадство никогда не окупается. Даже думать ни о ком нельзя плохо. Дурная мысль или дурное слово – это то острие, которое, вонзаясь на четверть в того, кому адресовано, на три четверти вонзается в тебя самого.
   Это Ванька осознал, когда неожиданно вынырнувшее откуда-то колено ударило его в голову. Мощный удар отбросил Ваньку под стол. Уже в полете мелькнуло перед ним круглое, разбухшее лицо толстого упыря – того самого, что ударил его и теперь, казалось, недоумевал, куда подевалась его добыча.
   Почти лишившись уже сознания, Ванька увидел, как к Бейбарсову со спины подбегает молодой шустрый упырь, держащий в зубах заточку из сварочного электрода.
   – Искрис фронтис ! – крикнул Ванька, не задумываясь.
   Рука с перстнем дрогнула, но все же искра в полете сумела выправиться и отбросила упыря от Глеба. Упырь взвыл и был обращен в прах обернувшимся к нему Бейбарсовым.
   «Нелогично я поступаю. Мы пришли сюда, чтобы один из двоих умер, а я спасаю ему жизнь», – подумал Ванька, одновременно понимая, что иначе он не может. Подлость не окупится никогда, а особенно там, где, казалось бы, она стоит на защите правды.
   Тьму вновь прорезала серия коротких вспышек. Обрадованный Ванька догадался, что Тангро сумел выбраться и взлететь. Ванька увидел, как в противоположном конце подвала длиннорукий тощий упырь в форме железнодорожника подполз к стене и с необыкновенной легкостью отломил колесо закручивающего воду вентиля. Затем завел назад руку и резко метнул его в Глеба.
   Ржавое колесо ударило Бейбарсова в спину. Откинувшись от боли, Глеб неосторожно взмахнул рукой и вонзил обломок желтой кости себе в бедро…
   С десяток упырей разом набросились на него. Ванька рванулся, пытаясь встать и крикнуть:
   – Я сейчас!
   Разряженное кольцо выбросило пародию на искру. Новая волна боли накрыла Ваньку, и все померкло. Организм закрылся на срочный ремонт, вывесив под глазом уведомляющую табличку в виде быстро набрякающего фингала.
//-- * * * --//
   Очнулся Ванька от неприятного и резкого запаха, который выворачивал его наизнанку, как старый носок. Он лежал в полутьме в неком неизвестном ему месте, которое уже не было подвалом. Над головой угадывался белый потолок. Справа светлым квадратом смотрело окно.
   Над ним склонились две девушки. Первая терла ему виски влажной – или, как показалось Ваньке, – омерзительно сырой тряпкой. Ее широкоскулое лицо в полумраке казалось белым пятном. Вторая, худенькая, гибкая и подвижная, как пума, смотрела в сторону, упрямо скрестив на груди руки. Чувствовалось, что она злится.
   Когда Ванька открыл глаза, скуластая повернулась к своей приятельнице, и то, что Ванька пришел в себя, осталось для обеих незамеченным. Сознание все еще было в тумане. Ванька понимал слова, но лишь отчасти впитывал их смысл.
   – Ну чего ты на меня-то дуешься? – спросила скуластая голосом человека, который делает шаг к примирению.
   – Ты не па-а-ава! Геб не виоат, – взволнованно картавя и сливая гласные, ответила вторая.
   – О, разумеется! У тебя «Геб ниоа е виоат»! Даже в детстве, когда он швырял в тебя берцовыми костями и попадал в голову, «виоат» был не он, а ты, что не увернулась!
   – Тут дуо-о-е! Он с-а-ал заожником сиуации! – нерешительно проблеяла маленькая.
   – Чушный бред! Заложником ситуации становится в основном тот, кто не способен сказать себе «нет».
   – Геб вюбее-е-ен, – грустно произнесла маленькая.
   – Как бы не так! Он «вюбее-е-ен» только в самого себя и в свои желания! Если ему что-то нужно, он будет грызть бетон, пока это не получит! Но это же делает и капризный трехлетний карапуз, который валяется в луже, если ему не купят мороженое! – категорично сказала скуластая.
   – О! ы к неу же-о-оо-о-ка!
   По этому неподражаемому проглатыванию согласных Ванька наконец узнал ее. Это была Жанна Аббатикова. Значит, ее собеседница Ленка Свеколт.
   – Ничего подобного! Просто я лет в пятнадцать случайно села на свои розовые очки, а новых покупать не стала! Хочет Глеб того или нет, но он всю жизнь кому-то гадил! То тебе, то Тане, то теперь этому бедному парню! Гадить всегда в миллион раз проще, чем исправлять последствия!
   – Он нио-ому не га-аиил!
   – Да уж, конечно! Расскажи это моей зубной щетке! Бейбарсов законченный эгоист, и этим все сказано! К тому же, в отличие от нас, и тебе это известно – он взял от бабки все худшее . Мы не говорим об этом, но мы это знаем!
   Аббатикова вздохнула. Тут возразить было нечего.
   – Но мо-о-жно же не то-о-ить зло? Защи-а-ать? Использовать силы во бла-а-о? – спросила она почти жалобно.
   Свеколт расхохоталась. Одна мысль, что Бейбарсов может использовать силы во благо, показалась ей забавной.
   – Да уж! Хочешь уничтожить самого хорошего человека – надели его всесилием. Дай ему что угодно, чтобы его боялись, заискивали и пресмыкались перед ним. Через год он станет высокомерным, через два – нетерпеливым. Через пять лет у него будет лицо дегенерата. И это еще при слабых страстях. При сильных же человек оскотинится раз в семь быстрее.
   Свеколт говорила как всегда четко и определенно, расставляя интонационные точки, будто забивала молотком гвозди в сознание собеседнику.
   Аббатикова жалобно замотала головой.
   – Не-е-ет! Не-ее-т! – сказала она быстро.
   – Как ты можешь не видеть? У Глеба уже печать Каина на лице! «Бог шельму метит» – это не пословица! Это факт!
   – Ты не-а-еедлиаа!
   – Говорю же тебе, что давно разбила розовые очки! Всякий скверный поступок и даже дурная мысль делают человека на пять копеек уродливее. Да ты что, сама не видела, как у людей глаза стекленеют, когда они гадость какую-то сделали или просто разозлены? Правда, есть лица, которые совсем не меняются, но это те, что давно нравственно мумифицировались…
   – Эо па-авда… Но Гееб не таой!
   – Ага-ага. Что он сделал, когда понял, что не сможет получить девчонку? Зеркалом Тантала объединил свою судьбу с судьбой Ваньки! Перекрутил судьбы, точно два мокрых полотенца! Он небось ожидал, что его собственная личность подомнет и уничтожит Ванькину, а его телом он расплатится с Танталом! Ни для кого не секрет, что старине Танталу не очень-то весело в Тартаре.
   Свеколт говорила четко и уверенно. Ваньке казалось, будто суровая библиотекарша энергично расставляет книги по полкам.
   – Ты го-о-ишь неп-а-авду! Геб не мог таоо хо-ееть! Он побе-е-ил Тантала! – жалобно сказала Жанна.
   Свеколт с сомнением вытянула губы трубочкой.
   – Задумайся вот о чем: зачем Тантал во время драконбольного матча атаковал Бейбарсова, а не Ваньку?
   – Его вызвал Ге-е-еб!
   – Ну и что? Тантал-то не мальчик на побегушках! Подумай: есть два совмещающихся тела – как два совмещающихся сосуда. Две комнаты одной квартиры, соединенные между собой узкой дверью. В одной комнате живет, допустим, Глеб, в другой – Ванька. Ворвавшийся грабитель может попытаться занять любую комнату, но, скорее всего, займет ту, что хуже охраняется. То, что Тантал ринулся к Бейбарсову, как минимум означает, что Ванька оказался морально сильнее Глеба.
   – Но Ге-еб все ра-а-но побе-е-ил Та-а-ла! – упрямо повторила Аббатикова.
   – Предположим, хотя у меня свое видение! Волк, проглотивший кобру, проглотит одновременно и весь ее яд. Некоторое время волк будет ощущать себя победителем, но после яд неминуемо утянет его в могилу! – сурово сказала Свеколт. – Ты сама видишь, что творится с Глебом? Разве это прежний Глеб?
   Договорить Свеколт не успела. Ванька закашлялся и попытался сесть. Выносить вонючую тряпку у своего носа он был больше не в состоянии. Обе девушки разом повернулись к нему.
   – Уберите тряпку! – попросил Ванька.
   – Попрошу выбирать выражения! Это мой носовой платок! И вообще желудочный сок грифа-падальщика лучше любого нашатыря! – с готовностью к спору сказала Свеколт.
   Зная, как Ленка любит спорить, Ванька молча отодвинулся от платка на предельное расстояние.
   – Где упыри? – спросил он через некоторое время.
   Свеколт посмотрела на Аббатикову. Аббатикова на Свеколт. Обе, казалось, пытались вспомнить, о чем идет речь.
   – А у-ы-ыи! Мы успе-ели во-е-ея. У-ы-ыи ушли туа, где им бует луу-уше. Хоя, во-о-ожно, что и не всем, – мягко пропела Жанна.
   Ванька кивнул. У некромагов свои представления о морали.
   – Меня успели укусить? Зеркало есть?
   Жанна сунула ему под нос открытую пудреницу. В полумраке мало что можно было разглядеть, но все же Ванька увидел, что громадный фонарь раздувает щеку до переносицы. Кроме ножевой раны на лбу, был еще длинный порез, рассекающий скулу до угла рта.
   – Ну как? – спросила Ленка.
   – Красавец! Прямо на обложку профессионального журнала патологоанатомов! – сказал Ванька. К своей внешности он всегда относился с вежливым, но довольно отрешенным интересом.
   – Еу-у-унда-а! У-у-уов у тебя нет, хотя могут оста-а-аться ша-а-а-а-амы! – ободряюще пропела Жанна.
   – Шрамы меня не волнуют, – сказал Ванька с облегчением.
   Свеколт великодушно кивнула.
   – А что с Глебом? – спросил Ванька, вспоминая о своем противнике.
   Жанна Аббатикова, среагировавшая на имя «Глеб», как голодная кошка на фразу «Иди лопай!», исторгла печальный вздох.
   – Так что случилось-то? – нетерпеливо спросил Ванька, смутно начиная подозревать самое худшее.
   Жанна посмотрела на Свеколт, точно уступая ей слово, но не выдержала и выдала целый набор гласных, перемежающихся восклицательными знаками. Ленка терпеливо подождала, пока копилка эмоций опустеет, и сказала кратко и сухо:
   – Неприятности у него.
   – Какие?
   – Глебу не повезло.
   Ванька напрягся.
   – В смысле не повезло? Он жив?
   Свеколт и Аббатикова снова переглянулись. Ванька приготовился услышать ответ, что Бейбарсов тоже ушел туда, где ему будет лучше.
   – Жив. Но ему досталось больше, чем тебе. К тому же он сам себя ранил костью. Это в сто раз опаснее любого укуса, – сказала Ленка.
   Ванька наконец оглядел комнату, в которой лежал. По отвисшим обоям он определил, что это все тот же двухэтажный барак. Свеколт и Аббатикова вытащили его из подвала, однако переносить далеко не стали. Бейбарсова в комнате Ванька не увидел и удивленно спросил:
   – Он здесь?
   – Нет, – сказала Ленка.
   – А куда он делся?
   – Когда мы почуяли беду (это все Жанна, кстати!) и появились в подвале, вы оба лежали рядом, как дохленькие. Упыри как раз собирались оттяпать Глебу голову, а потом без помех заняться тобой. Мы наскоро разобрались с упырями, бросились к Глебу, привели его в чувство, но он оттолкнул нас и сразу скрылся. Не пожелал даже с нами разговаривать. Я только успела понять, что раны его крайне серьезны.
   – Но почему он не стал с вами разговаривать? Разве вы не вместе? – искренне удивился Ванька, воспринимавший всех трех некромагов как единое целое.
   Свеколт посмотрела на Аббатикову.
   – Мне тоже так когда-то казалось. Некоторым это мерещится до сих пор, – с горечью сказала она.

0

5

Глава 5
   О ПРАКТИЧЕСКОЙ ПОЛЬЗЕ ДВОЙНОГО МОРГАНИЯ
   Дурак боится стороннего зла, а умный сам себя. И сто хмырей такую свинью тебе не подложат, какую сам в себе бесплатно вырастишь.
Медузия Горгонова. Лекции для первого курса

   Таня, Лоткова и Ягун поднимались по лестнице в Большую Башню. Ратная магия только что завершилась.
   – Никто не подскажет, что творится в Тибидохсе, если даже меня – заметьте, меня! – обучают ратной магии? Бабуся мне в детстве даже вилки не давала! Только ложку, и то пластмассовую! – сообщил Ягун, бодро перескакивая через две ступени.

   Лоткова быстро взглянула на Ягуна. Заметно было, что этого факта биографии играющего комментатора она еще не знала.
   – У нас тут что-то происходит! Медузия, и та напугана, – сказала Таня.
   Ягун, которого эта новость застигла во время очередного прыжка, сорвался со ступеньки.
   – Кто напуган? Меди? Да я скорее поверю, что Великая Зуби избавилась от своей лошадиной челки!
   – Нет, правда. В Тибидохсе неприятности. Я сама слышала, – сказала Таня, деликатно не проводя границы между «слышала» и «подслушала».
   Играющий комментатор легкомысленно цокнул языком.
   – В Тибидохсе вечно неприятности! Это хроническое, мамочка моя бабуся! Сколько я себя помню, тут все всегда висело на волоске. Каждый год ожидали то трещины в Жутких Воротах, то нашествия нежити, то потопа. В результате прав оказывался всегда тот, кто спокойно жил, творил добрые дела, не гнал волну и не толок воду в ступе!
   По неясной причине слова Ягуна привели Лоткову в раздражение.
   – Твоя проблема в том, что у тебя вообще нет проблем, – негромко отрезала она, не глядя на играющего комментатора.
   Ягун поморщился. Таня ощутила, что между Ягуном и Лотковой идет скрытая борьба. Странно, очень странно! Ягун и Лоткова всегда представлялись Тане устойчивой парой.
   На первый взгляд казалось, что главный в этом дуэте Ягун, потому что именно его хохот и его острящий голос слышны были непрерывно. «Объявляю сегодняшний день свободным от приобретательства!» – мог заявить он и уже через пять минут, забывшись, завопить: «Кстати, Кать, а новую трубу для пылесоса нам уже доставили?»
   Лоткова отмалчивалась, улыбалась и внешне позволяла Ягуну играть первую скрипку. Но как ни полыхает огонь и ни сыплет искрами, все же три четверти планеты покрыты водой и никуда от этого не денешься. Несколько раз случалось, что Таня просила Ягуна сделать что-нибудь, и тот мгновенно загорался, но Лоткова в последний момент все переигрывала.
   – Понимаешь, – оправдывался Ягун. – Должен же я уступить ей хоть в чем-то? Даже бабуся говорит, что я ее тираню. Вот и сейчас я не могу ловить гарпий для Тарараха, потому что на Лысой Горе иванокупальская распродажа обуви, а одна лететь она боится. Свалится еще в океан.
   – Как может Катька – профессиональная драконболистка!!! – бояться долететь до Лысой Горы, когда туда летают даже старые ведьмы на садовых граблях??? – с досадой спрашивала Таня, не имевшая большого желания ловить гарпий в одиночку.
   Ягун пожимал плечами, но все равно летел на Лысую Гору и возвращался обратно с кучей коробок. Коробки, как цыплята за курицей, тащились по воздуху за его пылесосом. Большая часть покупок была, конечно, для Лотковой, но немалая и для самого Ягуна. Страдающий от деспотизма комментатор редко мог удержаться, чтобы не заскочить в свой любимый драконбольный магвазин и не купить что-нибудь из снаряжения.
   – Бедный, бедный я мшелоимец! – каялся он.
   – А что такое «мшелоимец»? – спрашивала Таня.
   – Есть такой грех – мшелоимство . «Мшель» означает кошель. Но мшелоимство – это не набивание кошелька. Тут сложнее. Мшелоимство – губительная привязанность к вещам. Есть вот у меня два пылесоса, а я хочу третий, якобы самый нужный. А получу третий – захочу четвертый – турбореактивный, с завихрительной насадкой в трубе! Кстати, я уже его хочу!
   – Ну хочешь и хоти! Должна же у тебя быть мечта! – резонно говорила Таня.
   – Да, но совсем не такая… Тут не все так элементарно. Пока ты пользуешься вещью, ну вроде как зубной щеткой, не думая о ней, это ничего, терпимо. Но, бывает, прирастаешь к одной какой-нибудь штуковинке. Перстеньку, цепочке, пылесосу – неважно. Поначалу все невинно начинается, а затем вещица впиявливается в душу и уже не отпускает ее. У лопухоидов сплошь и рядом можно увидеть, как двое каких-нибудь дядечек – смирных таких послушняшек, тихих, с животиками – разбивают друг другу очки из-за поцарапанной машины. И царапина-то ерундовая, да только машина к душе приросла.
   «Как у меня к контрабасу», – подумала Таня.
   Ступеньки наконец закончились, и втроем они оказались в светлой гостиной Жилого Этажа.
   Там уже потрескивала растопленная русская печь, на которой, задиристо толкаясь, сидело с десяток промерзших первокурсников. У печи дежурили циклоп Пельменник и маленький, кособокий, с торчащей бородкой домовой – то ли Федюнчик, то ли Федянчик. Путаница с именем происходила оттого, что Федюнчик/Федянчик не выговаривал доброй половины алфавита.
   Пельменник колол секирой дрова и бросал их в печь. Федюнчик/Федянчик же частично следил за огнем, частично за самим Пельменником. При всяком другом раскладе раздраженный циклоп покидал бы в печь галдящих первокурсников с куда большим удовольствием, чем поленья.
   Такие уравновешивающие друг друга пары из циклопов и домовых опытный Поклеп Поклепыч раскидал по всему Тибидохсу. Домовые были слишком слабосильны, чтобы раскалывать деревянные чурки, циклопы же, напротив, слишком буйствовали плотью, чтобы их деятельность могла завершиться чем-либо толковым при отсутствии внешнего управления.
   – Если перестать воспринимать все как данность, странное тут у нас местечко… Нежить всякая, домовые, призраки, циклопы, гарпии… – сказала Таня задумчиво.
   – А по мне так ничего странного! Тибидохс он и есть Тибидохс. Одно большое непрерывное удивление, – философски отвечал играющий комментатор.
   – Это ты у нас – одно большое непрерывное удивление! – Лоткова с непонятной досадой отвернулась и ушла к себе в комнату.
   Таня запомнила прощальный взгляд, который она бросила на Ягуна. В глазах Лотковой застыла некая определенная, крайне невеселая мысль.
   – Что с ней такое? – спросила Таня.
   – Да так. Всякие женские фокусы, мамочка моя бабуся! – сердито отвечал Ягун. – Если бы мне кто-нибудь сказал, что где-то на свете есть девушка без фокусов, я бы босиком побежал за ней на край земли, вцепился бы в нее обеими руками и никогда бы не отпускал! Но это исключено. Проще найти розового пингвина с голубыми глазами.
   – Я серьезно. Она чего-то от тебя хочет, – сказала Таня.
   Ягун ухмыльнулся.
   – Только строго между нами. Хорошо? Слышала такую лопухоидную песенку: «Обручальное кольцо не простое украшенье»? Вот и она тоже слышала. Я бы даже сказал – переслушала.
   Таня не поверила своим ушам.
   – Что, серьезно? А ты?
   Играющий комментатор переступил с ноги на ногу и принялся ожесточенно чесать нос.
   – А я, понимаешь, еще не созрел…
   – Разлюбил, что ли?
   – Почему разлюбил? Да я за Катьку, если надо, даже Гломова по стене размажу! Просто я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Что такое, если разобраться, брак в нашем магическом варианте? Пошлая гражданская процедура. Ты семенишь на мокрых лапках и ставишь Лысую Гору в известность, что любишь такую-то. Ну пришлют они ведьмака с синим носом, который проштампует нам лбы невидимой печатью и заставит расписаться в книге. И что? Если люди порядочные, они и так вместе. Если нет, никакая Лысая Гора их отношений не спасет.
   Играющий комментатор говорил бодро, почти заученно. Похоже было, что он уже раз десять озвучивал свои аргументы Лотковой, вот только едва ли ее убедил.
   – По-моему, ты сам запутался. А если появятся дети? – спросила Таня, которой Гробыня недавно нагадала на куриной лапше, что у нее, Тани, будет четверо и все мальчики.
   – Ну и замечательно! Хоть пятьдесят человек! Только где ты видела детей, которым нужны не любовь и забота, а штамп на родительском лбу! «Ах, мамочка! Вы с папочкой не проштампованы! Сейчас я упаду с горшка и проломлю себе голову!» – ехидно сказал играющий комментатор.
   – Не придуривайся, Ягун! На самом деле ты вовсе не такой осел, каким пытаешься казаться! – отрезала Таня, с подозрением поглядывая на феноменальных размеров уши играющего комментатора. – При чем тут эти штампы? Девушке нужны проявления любви и уверенность! Определенность ей нужна! Если же ради тебя не идут даже на малую жертву, а вместо этого принимаются разглагольствовать – это уже скверный признак. Я Катьку прекрасно понимаю.
   На правах старой боевой подруги она могла позволить себе быть искренней. Но Ягуна Таня не убедила.
   – Женщинам нужны мозги, а не уверенность. Это только кажется, что для женщин главное – любовь. Любовь – это основное блюдо, вроде картошки какой-нибудь, а жалобы – десерт. Отними у женщин возможность стонать и быть несчастными, и они не захотят никакой любви, – заявил он.
   Таня повнимательнее вгляделась в Ягуна и неожиданно засмеялась.
   – Чего ты ржешь? – спросил Ягун.
   – Если я что-то понимаю в людях, не пройдет и полугода, как у Ягге появится невестка! – сказала Таня.
   – Почему это? Да ни за что!
   – Катька не только красивая, но и упорная. А ты хоть и прешь как танк, и из пулеметов стреляешь, да только у танков дизель быстро заканчивается. Едва танкист вылез с пустым ведром и, озираясь, побежал в кустики, тут его цап под белы ручки и доброе утро, господин Лотков!
//-- * * * --//
   На обед Таня шла с Пипой. Круглая как шарик Пенелопа катилась впереди, на ходу ухитряясь вещать сразу по двум зудильникам. На одном висела неизменная тетя Нинель, в другом же прыгало нервическое лицо папули, вечного председателя В.А.М.П.И.Р. и прочих потусторонних организаций.
   За Пипой брел верный Генка Бульонов, на челе читалось глубокое нравственное удовлетворение от того, что у него такая замечательная во всех отношениях девушка.
   Ощущалось, что Пипа счастлива и довольна как собой, так и миром. Еще полгода назад она упорно худела и замучивалась подбирать себе одежду, зато теперь наступил счастливый момент примирения с собственным телом. Толщина стала ее визитной карточкой, и каждый лишний килограмм только добавлял на карточку позолоты – не более.
   Когда однажды залетевшая в Тибидохс Зализина брякнула: «Да ты тяжелее Бульона на центнер с гектара!», Пипа даже не разозлилась и хладнокровно отвечала: «Ну и что? У него ноги как циркуль и каждый шаг километр, а я все равно быстрее качусь!»
   Дочь дяди Германа освоила важнейшее правило взрослой жизни. Если не можешь спрятать физический порок – преврати его в достоинство. Лишь то надежно спрятано, что лежит на глазах у всех. Осмыслив этот простой принцип, Пипа умиротворилась и радостно каталась по коридорам Тибидохса вслед за высоченным Бульоновым.
   Единственное, в чем Пипа не делала заметных успехов, была магия. Дар по-прежнему пробуждался у нее, только когда Пипа бушевала и выходила из себя. В эти минуты Большая Башня тряслась и содрогалась, а двери Жилого Этажа распахивались в противоположную сторону, точно их выворачивал незримый сквозняк.
   «Ох уж эти интуитивщики! Что Пипа, что Кирьянов! У меня от них мигрень!» – морщась, стонала Великая Зуби и требовала у Ягге срочно выписать Пипе успокаивающего.
   Под конец, утомленная одновременной беседой с папулькой и мамулькой, Пипа состыковала оба зудильника экранами, столкнув дядю Германа и тетю Нинель нос к носу, что немало тех озадачило, поскольку в Москве они сидели по разным комнатам огромной своей квартиры и встречались лишь изредка.
   – Пусть хоть так пообщаются! А то жалуются мне друг на друга, надоели! – пояснила Пипа Тане.
   – Они что, поссорились? – спросила Таня.
   Пипа дрогнула щеками и возвела глаза к потолку.
   – Не то чтобы поссорились. Но старичкам вечно надо на кого-нибудь пообижаться. Если же никого поблизости не подворачивается, они дуются друг на друга. Сил-то много еще, а гнобить некого!
   – А Халявий?
   – Ага, поймаешь его! Отожми карман домкратом. Халявий вечно по клубам шляется, а домой является только для того, чтобы чего-нибудь украсть.
   Пипа посмотрела на Генку, и к губам у нее прилипла коварная ухмылочка.
   – То ли дело родители Бульона! Они за годы совместной жизни до того унифицировались, что папу от мамы отличишь лишь по лысине и хрустящим коленкам! Они вместе ходят, вместе улыбаются, даже на вопросы отвечают одинаково! Когда они узнали, что мы с Геночкой вместе, то воскликнули: «Ужас какой!» Не «Какой ужас!» заметь, а именно так – «Ужас какой!»
   Генка вздохнул. Было заметно, что он обиделся на Пипу за характеристику родителей, но перечить не смеет. К тому же спорить с дочкой Дурневых было бесполезно. Она тарахтела как швейная машинка, у Бульонова же слова склеивались одно с другим медленно. Кроме того, Пипа вечно забывала, что сказала за пять минут до того. Вот и получалось, что, когда Бульонов начинал с ней спорить, Пипа уже искренне недоумевала, чего он разбухтелся и по какому поводу. Нигде не задерживаясь, мысль ее кавалерийским галопом проносилась совсем далеко, так что дискутировать приходилось с ментально отсутствующим собеседником.
   – Ну все-все! Мир! Вечно дуется как баба! Идем! – Пипа звучно чмокнула Бульона в щеку и потянула его за собой.
   Генка грустно потащился следом. На лице его запечатлелось недоумение человека, который никак не может определиться: обижаться ему или нет. Результат колебания был предсказуем. Решение Бульона проявить характер отодвинулось до очередного раза и перешло в то, во что всегда переходят отложенные решения, а именно в ничто.
//-- * * * --//
   Зал Двух Стихий постепенно наполнялся проголодавшимися учениками. В воздухе витало ожидание обеда. Деревянные ложки нетерпеливо подпрыгивали и стучали о столешницы, воспринимая общее нетерпение. Белозубые молодцы из ларца ухитрялись быть сразу везде. Казалось, они троятся и даже четверятся. Со скоростью, едва поддающейся глазу, они носились между столами, расстилая самобранки бесконечно выверенным и точным броском.
   Поклеп, с утра улетавший в Центральную Россию, вернулся в Тибидохс с курчавой темноглазой девочкой лет одиннадцати. Девочка, вероятно, новая ученица, шла позади завуча, сунув руки в глубокие карманы своих слишком просторных бежевых брюк. Вид у нее был независимый. Тибидохс с его готическими башнями, Лестница Атлантов, грозный караул циклопов и утробная, непрерывная дрожь стен над Жуткими Воротами не вызывали у нее даже легкого любопытства. А ведь все это она видела впервые!
   Краснолицый, с обледеневшими бровями Поклеп то и дело нетерпеливо оглядывался на свою спутницу и тихо кипел, однако на открытый взрыв не отваживался.
   «Странное дело! – подумала Таня. – Обычно Поклеп всех давит, а тут он сам придавленный. Будто его морально уронили, а отряхнуть забыли».
   – Сама найдешь где сесть! Добро пожаловать в Тибидохс! – буркнул Поклеп и ушел.
   Оказавшись в Зале Двух Стихий, девочка сразу забилась в угол. Там она и сидела, нахохлившись, похожая на больную ворону.
   Разумеется, Таня, с детства подбиравшая всевозможных птичек, собак со сломанными лапами и контуженных хомячков, не смогла остаться в стороне.
   – Привет! Тебе помочь? – сказала она, подходя.
   Таня считала своей обязанностью ободрять всех новичков Тибидохса, как некогда старшекурсники ободряли ее саму. Услышав вопрос, девочка повернулась и пристально посмотрела на Таню, точно укусив ее глазами. Затем лениво отвернулась.
   Таня попыталась снова окликнуть ее, но на этот раз не удостоилась даже взгляда.
   – Что это с ней? Она меня в упор не замечает! – обиженно сказала она Ягуну.
   Ягун, как всегда, был в курсе всего, что непосредственно его не касалось.
   – Это Марина Птушкина. Понимаешь? Та самая Птушкина! – объяснил он.
   – В каком смысле «та самая»?
   – А, ну ты еще не в курсе! Сарданапал рассказывал бабусе о ее феномене. Она видит развитие всех отношений наперед.
   – Это как? – Таня недоумевающе моргнула.
   – Ну примерно так: она взглянет на человека и отчетливо понимает, что будет у нее с ним дальше. Всю перспективу. Допустим, человек никогда и ни в чем не будет ей полезен. А раз так, то зачем изначально тратить слова, усилия, внимание? Лучше сразу с ним не поздороваться и сэкономить впоследствии кучу времени. Такая вот логика у этой Птушкиной.
   Таня с удвоенным интересом уставилась на новенькую. Вездесущие молодцы из ларца успели уже посадить ее за один из столов, и теперь новенькая уплетала бутерброд с колбасой. Хлеб Марина сразу метнула жар-птицам, а колбасу держала обеими руками и обгрызала очень необычно, кругами, постепенно добираясь до сердцевины.
   – Если отбросить детали, неплохой врожденный дар. Сразу отсекаешь все тупики, – сказала Таня.
   Большая часть ее жизни проходила в непрерывных колебаниях. А тут – раз! – и полная ясность. Есть чему позавидовать.
   Ягун считал иначе.
   – А по-моему, ничего хорошего в ее даре нет. Он какой-то изначально тупиковый. Посмотри, какая она кислая, равнодушная. Ей уже заранее все неинтересно. Прям не живет, а влачит свои кости по давно надоевшей дороге. Человек же должен жить, а не доживать, мамочка моя бабуся!
   За обедом Таня, Ягун и Лоткова сидели за аспирантским столом, расположенным прямо напротив преподавательского. Отсюда Тане было во всех подробностях видно, как грозный Поклеп Поклепыч, шевеля бровями, вылавливает гренки из супа, а Великая Зуби незаметно перекладывает Готфриду Бульонскому мясо из своей тарелки. Мило так и очень семейно.
   Медузия Горгонова помещалась слева от Готфрида, прямая, строгая и суровая. Нет, она не ела. Слово «есть» было слишком плебейским применительно к ней. Медузия вкушала. Казалось, вилка и нож являются продолжением ее изящных рук. Отливающий медью нимб полукругом пылал над мраморным лбом.
   Никакого беспокойства, никакой тревоги невозможно было прочитать на ее лице. Да, Медузия умела держать себя. Казалось, вспыхни сейчас в Зале Двух Стихий пламя или прорвись из-под мозаичного пола легионы нежити, Медузия сперва аккуратно доест мясо, затем тщательно свернет салфетку, отодвинет стул и лишь затем вступит в бой.
   Но Таню было уже непросто обмануть. Она вновь, как и тогда, в подвале, у ниши с копилкой Древнира, ощутила, что сквозь панцирный учительский облик все явственнее проглядывают живые люди с их слабостями. Она не могла не видеть, что с каждым днем пропасть между аспирантами и преподавателями, казавшаяся прежде непреодолимой, становится все уже, в то время как пропасть между аспирантами и учениками, напротив, растет. Тане сложнее уже было понимать шумливых десятилеток, поднимавших воробьиный гвалт из-за всякого пустяка, вроде маннокашной скатерти или переставленной лекции, чем преподавателей, которые становились ей все ближе и понятнее.
   Корабль времени все дальше отходил от пристани детства, унося ее. И вот она стоит наверху, на палубе, и смотрит на полоску воды, которая становится все шире. Хочется закричать, броситься в воду и вплавь вернуться на берег, но лишь одна мысль удерживает: «А кто сказал, что там, дальше, на другом берегу, будет хуже?»
   Неугомонный Ягун хохмил над Недолеченной Дамой, подбивая ее заказать в он-лайн-магазине гроб с иллюминатором и электрическим звонком. Дама, явившаяся к обеду в темной вуали и ронявшая кислые слезы в тарелки первокурсникам, таинственно отмалчивалась. Она была как блоковская незнакомка: любила шастать по злачным местам, но не вступала в разговоры с подозрительной публикой. Все же заметно было, что она заинтригована. К гробам Дама испытывала непреодолимую слабость, необъяснимую для существа, которому и хоронить уже было нечего.
   – А куда делся Тарарах? – внезапно спросил Ягун, оставляя Недолеченную Даму в покое.
   – Как куда? – не поняла Таня.
   – Ну, его ни за завтраком не было, ни вчера за ужином. Довольно смело для мужчины во цвете лет, богатырского телосложения. По себе знаю, – заявил Ягун, всякий разговор умевший вырулить на себя.
   – Он не простужен, нет? – озаботилась Таня.
   Ягун едва не поперхнулся от смеха.
– Тарарах-то? Да начхать питекантропам на все инфлюэнцы с самой насморочной точки зрения! Максимум у них случится острая дискуссия с саблезубым тигром на тему, кто первый обнаружил удачную пещеру.
   За отсутствием других вариантов Таня решила, что Тарарах не приходит, потому что у него много пациентов. Или, что тоже вероятно, подобралась такая звериная компашка, которую невозможно оставить без присмотра, чтобы кто-нибудь кого-нибудь не употребил в пищу. Тане вспомнилась известная логическая загадка про волка, козу и капусту, которых мужику нужно перевезти в лодке на другой берег реки так, чтобы волк не съел козу, а коза – капусту. Ну а в лодку, разумеется, можно погрузить только кого-то одного.
   Зная, что к еде питекантроп подходит серьезно и не любит размениваться на всякие супчики, блинчики и бульончики, она выпросила у молодцев из ларца внушительных размеров окорок и сразу после обеда понесла его Тарараху.
//-- * * * --//
   К ее удивлению, дверь Тарараха оказалась запертой. Тане это не понравилось. Обычно Тарарах не стремился к одиночеству. Руки у Тани были заняты окороком. Она повернулась и принялась стучать в дверь пяткой. Тарарах не открывал, хотя Таня и ощущала, что он стоит совсем близко и сопит.
   – Что ты пыхтишь, как старая бабулька, боящаяся почтальона? – не выдержала Таня.
   Несмотря на громадную, четырехзначным числом выражавшуюся разницу в возрасте, с Тарарахом невозможно было общаться на «вы». По его собственному уверению, в пещерные времена «вы» не употреблялось. Чаще «ты» или «эй, ты!» Причем нередко после очередного «эй, ты!», прозвучавшего где-нибудь в засаде у оленьего водопоя, один из собеседников отправлялся туда, куда Макар мамонтов не гонял.
   За дверью обиженно завозились. Тарарах понял, что таиться бесполезно.
   – Кто там?
   – Да я это! Я! – с гневом крикнула Таня.
   Тарарах наконец узнал ее, открыл и просунул в щель голову, будто желал убедиться, что Таня одна.
   – Привет! – сказал он, настороженно озирая коридор за ее спиной.
   – Здрасьте!
   – Ты одна?
   – Она под моей охраной! В нашей семье девушки одни не ходят! – проскрипел перстень Феофила Гроттера.
   Таня сунула руку в карман в надежде, что в темноте старик быстрее заснет.
   – Я принесла окорок. Ягун решил, что ты вознамерился уморить себе голодом, – сказала она питекантропу.
   Тарарах голодными глазами уставился на окорок и за рукав втянул Таню в берлогу.
   Пахло в берлоге как в прицепе бродячего цирка. У камина валялась задняя нога вепря. Другая нога, обглоданная, торчала из клетки с хищниками. Все свидетельствовало о том, что безнадежными больными далекий от сантиментов Тарарах кормил тех, что шли на поправку.
   Выли в вольере волки-альбиносы, покусанные оборотнем и находившиеся под карантинным наблюдением. Страдая от блох и дурного пищеварения, грузно ворочался в массивной клетке тонкий и изящный принц, некогда превращенный колдуньей в медведя.
   Для обратного превращения медведя в принца требовалось, чтобы одна из потомственных принцесс, всерьез озабоченная идеей династийного брака, провела с ним в клетке три дня и три ночи. Желающие, как ни странно, изредка встречались, но сложность состояла в том, что от берложного образа жизни характер юного принца стремительно портился. И сейчас, если приглядеться, в углу клетки можно было разглядеть пару характерных, истинно царственных женских черепов. Принц, похоже, пытался остаться холостяком.
   Питекантроп с усилием задвинул засов и, точно не доверяя ему, мнительно подергал дверь.
   – Сарданапал знает, что ты здесь? – спросил он.
   – Нет.
   – А Медузия?
   – Тоже нет.
   – Ты уверена?
   – Да что с тобой такое? К тебе уже нельзя пойти, не предупредив Медузию? – не выдержала Таня.
   Лицо Тарараха пошло пятнами, вроде тех, что бывают на дозревающем в ящике краснодарском помидоре.
   – Да нет. Только тут такая штука! Я вроде как задумал посидеть немного один, обмыслить кой-чего… Так что ты это, Танюха, не обижайся… когда надо будет, я позову, не подумай чего… – забормотал он.
   Таня, улыбаясь, наблюдала, как огромные ручищи мнут медвежью шкуру. Порочное искусство лжи было в совершенстве освоено миром многим позже рождения Тарараха, и, как следствие, бедный питекантроп совершенно не умел лгать. Любая тайна высвечивалась на его лице столь явственно, словно ее вывели на небе буквами размером с гору.
   «Не успокоюсь, пока не узнаю, в чем тут дело! У Тарараха от меня секретов никогда не было и никогда не будет!» – сказала себе Таня.
   – Угу… угу… угу… Обмыслить – это дело полезное! А теперь ты, может, скажешь, кому ты поклялся молчать? – настойчиво спросила Таня.
   Глаза Тарараха наполнились горестным недоумением разоблаченного разведчика. Бедняга понял, что засветился, но так и не понял, каким образом. Человек с большими буквами на лбу обычно не может читать их сам.
   – Слушай, помнишь, ты проспорил мне желание, когда утверждал, что я поймаю купидона сачком для бабочек?
   Тарарах кивнул.
   – Так вот, я желаю знать, что за тайна и кому ты поклялся! – настойчиво повторила Таня.
   Питекантроп развел руками и убито показал на рот.
   – А, ну ясно! С тебя взяли Разрази громус ! – понимающе кивнула Таня. – Ты поклялся не говорить о чем-то или не моргать?
   Тарарах отважно заморгал, демонстрируя, что моргать он может сколько влезет.
   – Ну и замечательно! Говорить тебе ничего и не придется! Давай так: один раз моргнешь – «да». Два раза – «нет». Договорились?
   Лицо Тарараха выразило сомнение в блистательности затеи.
   – Верь мне! Никто так не умеет обходить ловушки хитрых преподов, как хорошие девочки со светлого отделения, попавшие в дурную компанию. Это тайна от меня? Что-то личное?
   Из морганий Тарараха Таня заключила, что ничего особенно личного в тайне искать не стоит.
   «Значит, это обычная тибидохская тайна от учеников! А магаспирантов преподы, естественно, причислили к ученикам. Всем стариканам разница между учениками и аспирантами кажется мизерной», – с обидой поняла Таня.
   – Кому ты поклялся? Сарданапалу? – продолжала распутывать она.
   Тарарах моргнул два раза.
   – А, ну тогда понятно кому! Не будем упоминать имени, чтобы лишний раз не тревожить даму с шипящими волосами.
   Тарарах позабылся и, вместо того чтобы моргнуть, кивнул. Воздух опасно сгустился. По нему пробежала серебристая нить молнии.
   – А вот кивать не надо! Только моргать! – поспешно предупредила Таня, которой были известны все лазейки в Разрази громусе . Она дождалась, пока молния погаснет, и продолжила:
   – Тебя попросили что-то спрятать в берлоге? Ты поклялся сидеть здесь, не отлучаться и никого не впускать?
   Тарарах сердито моргнул. Таня поняла, что поручение ему совершенно не нравится. Сторож, конечно, профессия интересная, но активного Тарараха, у которого были дела по всему Буяну, никак не устраивало тупое убийство времени.
   – А как же твои занятия у младших курсов?
   – Меня заменяет Поклеп Поклепыч! – мрачно произнес Тарарах, сообразив, что одними морганиями это уже не выразить. Да и секрет явно касается не этого.
   – Воображаю, как все ученики обрадовались, когда вместо любимой ветеринарной магии пришлепал Поклеп с журналом под мышкой и глазками в кучку! «Все открыли тетради! За взгляд в сторону – смертная казнь! За улыбку – сверление ледяными буравчиками! За громкое дыхание вне очереди – поджаривание искрами! Эй ты, мелкий, кончай спать! Была команда «утро!»
   Передразнивая Поклепа, Таня быстро оглядела берлогу. Стены покрывала привычная копоть, в которой были процарапаны сцены охот на оленей и зубров. Коллекция палиц и пещерных топоров висела на прожженной шкуре саблезубого тигра, который, как Тане было точно известно, умер своей смертью, хотя Тарарах порой и принимался утверждать, что задушил его голыми руками.
   У питекантропов свои представления об истине. Кто первый похвалится, что убил мамонта, тот его и убил. Правда, существует техническая сложность, ограничивающая самых неудержимых хвастунов: убитым мамонтом полагается делиться с другими охотниками племени. В противном случае племя решит, что его развели на мамонта и включит простой пещерный счетчик. Типа убил ты мамонта или нет – дело твоей совести, но ты его нам должен.
   Таня перевела взгляд на низкую, окованную железом дверь в глубине берлоги. Ей было известно, что за ней Тарарах держит самых опасных пациентов. Тех, кто замораживает взглядом, плюет ядом, испепеляет дыханием или что-нибудь в этом роде.
   Таня рискнула шагнуть к двери, но питекантроп поспешно схватил ее в охапку, без церемоний оттащил и вновь поставил на ноги.
   – Это туда ты никого не должен впускать?
   Тарарах замигал как неисправный семафор на дачном переезде и даже отважился пробурчать, что ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался. Однако Таня не намерена была сдаваться. Любопытство глодало ее, как голодный волк гложет кость.
   Таня задумалась, прикидывая, как поступил бы на ее месте Ягун. Она взяла с каминной полки окорок и качнула им в воздухе.
   – Хорошая дубина! Как ты считаешь, можно ею кого-нибудь оглушить? Сторож, лежащий без сознания, это почти пропуск на склад, – сказала она, многозначительно глядя на Тарараха.
   Таня размахнулась и очень аккуратно опустила окорок питекантропу на голову.
   – Вот тебе за проспоренное желание! – сказала она.
   Тарарах сердито посмотрел на нее, взмахнул руками, сделал несколько заплетающихся шагов, и во весь рост рухнул на пол. Потом, уже, видно, из последних сил, переполз на теплые шкуры у камина, где и затих. Чтобы питекантропу не очень грустно было лежать без сознания, Таня положила рядом с его рукой окорок и шагнула к низкой дверце в стене.
   Замка на ней не было – лишь засов. Таня с усилием отодвинула его, открыла дверь и вошла, выпустив осветительную искру, чтобы скорее сориентироваться в полутьме.
//-- * * * --//
   В клетке, вытянувшись, лениво лежал огромный, грязно-желтого оттенка сфинкс. Зеленая искра отразилась в его плоских, пусто-бездонных зрачках, продолжавших гореть даже после того, как она погасла. Выпустить следующую искру Таня не отважилась.
   Утверждать, что все сфинксы похожи, так же глупо, как считать, что все собаки одинаковые. Так и у этого сфинкса не было ровным счетом ничего общего с тем золотым сфинксом, что жил на дверях кабинета главы Тибидохса и угрожающе рычал, когда кто-то пытался проникнуть без приглашения.
   Всякому первокурснику Тибидохса, с грехом пополам одолевшему второй семестр, известно, что сфинксы бывают трех основных разновидностей: египетские, греческие и ассирийские.
   Египетские сфинксы – мрачные существа с головой человека и телом льва или собаки. Это сфинксы-часовые. Их назначение – оберегать вверенные тайны.
   Греческие сфинксы чем-то смахивают на египетских, но у них женская грудь и кожистые крылья. Быть может, потому, что там, где у египетских сфинксов трагизм, у этих – мелодрама. Греческие сфинксы упорно загадывают путникам всегда одну и ту же загадку и убивают всегда вынужденно, с сожалением роняя пару слезинок на тело того, кто в детстве не читал мифов.
   И, наконец, совсем особняком стоят сфинксы-ассирийцы – суровые и молчаливые сфинксы с твердой, прямой, точно зачехленной бородой и мощными передними лапами. В чем высшее назначение ассирийского сфинкса, доподлинно не известно никому.
   Этот сфинкс по всем признакам был «ассирийцем». Плоские глаза сфинкса смотрели на Таню с мудрой скукой. В них прочитывались ум и бесконечное презрение ко всему живому, слабому и трепетному. Это был ум пустой, несозидательный и перечеркивающий. Ум, никого не любящий и замкнутый на себе. Ум, не считающий себя злом, но настолько вытеснивший из себя всякое добро, что ничем иным он попросту не мог быть.
   На краткий миг сознание Тани и сознание сфинкса соприкоснулись. Тане почудилось, будто искра ее «Я» провалилась в озеро с бесконечно темной, тягучей, липкой жижей и едва не погасла в нем.
   Медлительный и необъяснимый животный ужас парализовал Таню. Это был смертный и немой ужас рыбы, попавшей в ультразвуковую волну атакующего дельфина. Ужас мыши, завороженной движением змеи. Тане казалось, что даже если она просто пошевелит пальцем, произойдет нечто ужасное.
   Феофил Гроттер что-то пробурчал и выпустил несколько ярких искр. Одна из них ударила в дверь, которую Таня неосторожно прикрыла за собой. В проход хлынул свет. Сознание сфинкса с неудовольствием отпрянуло. Нет, света сфинкс не боялся, но было заметно, что тьма устраивает его значительно больше.
   Сфинкс поднялся и, потянувшись на передние лапы, как пес, ухмыльнулся Тане мертвенным и узким ртом.
   Таня все никак не могла оторвать взгляда от его лица, прилипнув к нему, точно к раскаленной сковороде. Странное было лицо у этого сфинкса. Сомнительно, что ассирийское, если забыть о бороде. Подбородок бабий, слабый, оплывший. Брови густые. Веки припухшие. Щечки дрябленькие, румянившиеся пятнами. Рот рыбий, тонкий, но выразительный. Веки тяжелые, точно сизой кровью налитые.
   Голос у сфинкса был жирным, точно смазанным салом, но одновременно бархатным и вкрадчивым. Казалось, он пробирается в сознание, как сколький блестящий змей в стеклянную нору.
   – Подойди, маленькая Гроттер, второе лицо Чумы-дель-Торт! Я знал, что ты придешь! Тебе не надоело тянуться к свету, когда вся ты опутана тьмой? Кого ты обманываешь? Подойди ко мне, и тьма примет тебя! Ты рождена, чтобы пить мрак и дышать мраком!
   Таня попятилась, оценив справедливость фразы Тарараха, что «ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался». И зачем она давила на беднягу питекантропа? Так ли нужна была ей эта действительно страшная и неприятная тайна? Ее намерение покинуть тесную комнату за низкой дверью не осталось для сфинкса незамеченным.
   – Ты куда, дочь, внучка и правнучка ведьмы? – вежливо удивился сфинкс. – Оставайся со мной! Поверь, я дам тебе гораздо больше, чем любой увечный свет. Подумай сама, чем занимается свет? Вечно требует у всех самоограничения, жертв, мук! Я же дам тебе все, сразу и совершенно бескорыстно! Самые преданные слуги мрака получаются обычно из светлых магов.
   – Почему? – спросила Таня с испугом.
   – Ну как почему? Все просто. Темным магам доверять нельзя. Они нравственно увечны и предают все, к чему прикоснутся. От изменников дурно пахнет. Их можно использовать, но нужно постоянно быть начеку… Не так ли? А теперь подойди ко мне! Ну!
   Завороженная медоточивым звучанием голоса, Таня неосознанно потянулась к сфинксу, с восторгом глядя в его пустые глаза, но другая, неопутанная часть ее души рванулась назад, предупреждая об опасности. Тане захотелось крикнуть, позвать Тарараха, но она подумала, что это бесполезно. Питекантроп ничего не сделает. Сражаться надо самой.
   На секунду все повисло на волоске, но потом здоровая, осторожная часть личности постепенно, медленно, болезненно начала перевешивать. Таня сделала еще один маленький, едва заметный шаг назад.
   – СТОЯТЬ, Я СКАЗАЛ! СТОЯТЬ! – в ярости взревел сфинкс.
   Он понял, что проиграл. Вся вкрадчивость слетела с него как шелуха. Человеческое лицо, столь странно прилепленное к звериному телу, исказилось.
   Уже не скрываясь, Таня бросилась к двери. Она не уловила мгновения, когда сфинкс прыгнул. Лишь увидела, как грязно-желтое, с клочьями шерсти брюхо распласталось над ней в воздухе. Поняв, что не успевает выбежать и захлопнуть за собой дверь, Таня машинально выбросила вперед руки, чтобы хоть так защититься от разъяренного человекозверя. Попутно она пыталась вспомнить что-нибудь из недавних заклинаний ратной магии, понимая уже, что так быстро ничего в памяти не нашарит. Казалось, сфинкс неминуемо должен был сбить ее с ног, лапами сломать позвоночник, сорвать с плеч голову, но ничего этого не произошло.
   Всего десяток сантиметров разделял их, когда между сфинксом и Таней выросла незримая стена. Ударившись о нее, сфинкс сполз вниз, нанося резкие удары лапами и тщетно пытаясь разодрать преграду когтями. Из угла синих губ струйкой текла слюна.
   «Вот почему он хотел, чтобы я подошла сама! Знал, что самому ему меня не достать!» – поняла Таня.
   Сфинкс остыл так же внезапно, как и вспылил. Перестав раздирать когтями неведомую преграду, он лениво потянулся и хладнокровно разлегся в клетке.
   – Ты все равно придешь ко мне, маленькая Гроттер! – сказал он, продемонстрировав в зевке крупные синеватые зубы.
   Выскочив, Таня захлопнула за собой дверь, поспешно задвинула засов и, внезапно обессилев, опустилась на пол. В груди защемило, и она смогла сделать вдох лишь тогда, когда перед глазами все потемнело.
   Услышав щелчок засова, Тарарах, лежавший в обнимку с окороком, пробормотал окороку нежное: «Подожди меня!» и повернулся к Тане. Едва увидев ее лицо, питекантроп перестал валять дурака. Он сорвался с места, подбежал к ней, присел на корточки. На его лице медленно, точно проявляясь на фотобумаге, проступали гнев и жалость.
   – Ах, дурак я, дурак! Бить меня надо, да некому! – крикнул он смешным, нелепым, совсем не своим голосом, отодвинул засов и, размахивая руками, метнулся за низкую дверь.
   Таня слышала, как там, внутри, Тарарах орет на сфинкса и даже, кажется, чем-то в него швыряет.
   «А ведь Тарарах совсем его не боится! И именно потому, что не боится, сфинкс не имеет над ним той же власти, что надо мной!» – подумала Таня отрешенно.
   Голос Тарараха прорывался к ней будто через толстое одеяло. Не испытывая ни удивления, ни облегчения, лишь бесконечную усталость, она доползла до шкур, только что покинутых питекантропом, и легла на них. Старые шкуры уютно пахли многолетней берложной пылью.
   – За счастье и радость не надо платить страданием. А за удовольствия и любопытство обычно только страданиями и платят, – назидательно произнес перстень Феофила Гроттера за мгновение до того, как Таня отключилась.

0

6

Глава 6
   СТАРЫЙ ВРАГ ДРЕВНИРА
   Тупик – это не когда нет выхода. Тупик – это когда нет желания его искать.
Леопольд Гроттер

   Таня очнулась от жары. Опасаясь, что она замерзнет, питекантроп не только накрыл ее пятью шкурами, но развел такой огонь, что будь Таня снегурочкой, она превратилась бы непосредственно в пар, минуя стадию воды.
   Тарарах ненавидел мелочиться, как ненавидел он и ускользающую полущедрость. Все, что питекантроп делал, он делал с размахом. Если выставлять на стол, так все, что есть в берлоге. Если жертвовать ради друга, так жизнью, а не треснувшей тарелкой, которая самому не нужна. Все полумеры, блеянье и лукавые отсрочки – это формы лжи.
   «Мало – это нисколько. Есть только три стадии – много, крайне много и в самый раз!» – радостно утверждал питекантроп.
   Тарарах сидел рядом на корточках и, сильно склонившись вперед, озабоченно разглядывал лицо Тани. Еще до того, как Таня открыла глаза, он потерял терпение, встал и чуть враскачку стал ходить из угла в угол.
   – Сказано же было: помалкивать! Клятву взяли с осла: сиди, сторожи и цыц, а он – ля-ля-ля! Башка баранья! Чтоб мне вдоль лопнуть и поперек срастись! – не то бормотал, не то чихал Тарарах и, не замечая, делал смешную отмашку правой рукой, точно хлопал ладонью по невидимой столешнице.
   Таня, не шевелясь, наблюдала за Тарарахом. Она ощущала себя безумно уставшей. Такой уставшей, что даже следить глазами за бегающим питекантропом не могла и вновь закрыла их. Собственное тело, вытянутое на лежанке, казалось чем-то чужеродным, посторонним, нелепым. Руки, ноги, пальцы на руках – что они? зачем они нужны? почему?
   Мысль была такой убийственно равнодушной, такой чужеродной, что Таня испугалась и бесцеремонным пинком воли заставила себя повернуть голову. Дверь, ведущая к сфинксу, вновь была заперта. Шагах в двух Таня увидела Ягге, которая пыталась открыть зубами зеленый пузырек с узким горлышком. Кроме того, за клеткой с медведем стоял еще кто-то. Таня отчего-то решила, что Ягун.
   – Как она? – озабоченно спросил у Ягге Тарарах.
   – Перестанешь бегать, так, глядишь, и выживет, – язвительно сказала Ягге.
   Старушка наконец справилась с пузырьком, накапала на сахар и протянула кусок сахара Тарараху.
   – На, съешь!
   Тот, шагнувший было к Тане, изумленно застыл с куском сахара в руках.
   – Разве это мне? – удивился питекантроп.
   – У нее губы не синие. Ешь, тебе говорят! Бессмертный ты наш!
   Тарарах послушался и с хрустом разгрыз сахар здоровенными зубами.
   – Что это? Магия какая-нибудь?
   – Обычнейший валокордин!
   Тарарах перестал работать челюстями.
   – Зачем он мне?
   – Жуй-жуй, буржуй! Такие здоровяки, как ты, на деле самые хрупкие. Пока тощий болеет, здоровяк уже бродит с зонтиком по Эдемскому саду и ищет, перед кем похорохориться своим здоровьем.
   Тарарах отмахнулся и снова забегал. Ягге решительно встала у него на дороге и заставила-таки проглотить сахар. Пока Тарарах глотал, Ягге задумчиво коснулась пальцем его плеча, затем обмотанной вокруг пояса шкуры и спросила:
   – Родной, ты знаешь, я тебя люблю. Не обидишься, если спрошу: ты когда-нибудь моешься?
   Питекантроп засопел.
   – Как не моюсь? А заплывшего моржа летом кто в бухте ловил? – спросил он.
   Ягге покорно кивнула. В тоне Тарараха было столько искреннего недоумения, что даже упрямой маленькой Ягге было понятно – переубеждать его бесполезно.
   – И то верно. Мыться – только счастье смывать, – кротко согласилась она.
   Таня не выдержала и расхохоталась. Ягге и Тарарах одновременно повернулись к ней.
   – Очнулась! – заорал Тарарах.
   – Вот видишь, перестал бегать и сразу результат! – подтвердила Ягге.
   Она подошла к Тане, присела рядом на лежанку и провела по щекам вдруг возникшим в руке мятным веником. Таня ощутила, как ее вновь, капля за каплей, наполняют силы.
   Ей захотелось смеяться, а раз так, то захотелось и жить. Ягге удовлетворенно кивнула, и веник исчез из ее ладони.
   – Кажется, основные дыры я залатала, но все же тебе не стоило его бояться! – сказала Ягге укоризненно. – Эти негодяи пьянеют от страха, как садисты от крови. Тут тот же закон, что с собакой, которая на тебя лает – пока ты не испугался и не побежал, она тебя не тронет. Но и заигрывать с ней не стоит. Льстить, сюсюкать, протягивать руку. Это тоже косвенный признак страха. С тем же, кто устрашился, можно сделать все, что угодно.
   Таня отодвинулась подальше от камина.
   – Уф! Ну и жара! Было бы мудрее, если бы ты не выпускал леса острова Буяна в трубу с такой скоростью, – проворчала Тарараху Ягге, вытирая мокрый лоб.
   – Откуда взялся этот ассирийский сфинкс? – спросила Таня.
   – Оттуда и взялся. Я называю его «болтливый сфинкс»! – ответил Тарарах.
   Теперь, когда Таня уже увидела сфинкса, Разрази громус испарился сам собой. Тайны, которую он призван был охранять, больше не существовало.
   – Почему болтливый?
   – Потому что он несет явную пургу! Когда к нему ни зайдешь, все бормочет, сюсюкает, обещает тебе что-нибудь сладким голоском, а у самого в глазах желание сожрать тебя с потрохами… – хмыкнул питекантроп.
   – А имя у него есть? – спросила Таня.
   Она смотрела на Ягге, но ответ был получен совсем с другой стороны.
   – Его зовут Мегар. Я не сказал бы тебе, если бы ты сама, по собственной глупости, не влезла в эту тайну. Однако человек должен вспомнить, что не умеет плавать до того, как броситься в воду. Если же он уже в воде, поздно сожалеть. Придется учиться в процессе или тонуть.
   Таня обернулась. Тот находившийся вне поля зрения человек, которого она прежде определила для себя как Ягуна и сразу о нем забыла, был академик Сарданапал. Глава Тибидохса стоял у клетки с принцем-медведем.
   Обычно улыбчивый, брызжущий радостью жизни, как сарделька соком, академик был хмур и мрачен, как писатель-сатирик в домашнем кругу. Его беспокойные усы то обвивали прутья клетки, то принимались дергать дужки очков.
   – Откуда взялся этот Мегар? – спросила Таня, вспоминая жуткую зачехленную бороду зверя.
   – Пришел за своей платой, – ответил академик.
   – За какой платой? – не поняла Таня.
   Сарданапал упорно разглядывал медведя, будто тот был его главным собеседником.
   – Если рассказывать, то все по порядку. Когда-то давно Древнир допустил единственную в жизни ошибку. В разгар войны с Чумой-дель-Торт, когда нежить почти взяла наши стены, ров был полон мертвых тел, а ворота дрожали от ударов тарана, он согласился принять помощь незнакомца.
   – И этот незнакомец – Мегар? – попыталась угадать Таня.
   – Имей терпение! В то время я был одним из пяти младших магов в свите Древнира. Хотя нет, чего скромничать? Он любил и выделял меня, и это при том, что были и более достойные. Я находился в толпе в Зале Двух Стихий. Древнир стоял тут же, но немного поодаль, где жар-птицы. Мы ждали, пока рухнут ворота, чтобы принять бой внутри стен Тибидохса. На милость и пощаду никто не рассчитывал. Все понимали, что как только передовые отряды нежити прорвутся к Жутким Воротам, наступит конец. Нас всех пожрет масса ненависти, пустоты и мути. Оружие взяли даже женщины и старики. Я лично запомнил мальца лет трех, который стоял у ног матери с деревянной саблей в руке… Решительный такой, с надувшимся зеленым пузырем в правой ноздре.
   Академик сглотнул. Казалось, он видит этого мальца с саблей и теперь.
   – Никто не понял, откуда пришел этот ассирийский сфинкс. Тогда он не выглядел обрюзгшим. У него были впалые щеки и опаленные брови. Странно, что Древнир никак на это не отреагировал. По мне, так опаленные брови говорили сами за себя. Сфинкс подошел к Древниру и, вкрадчиво глядя на него, заговорил. Никогда прежде я не видел Древнира в таком волнении. Он о чем-то спорил, жестикулировал, даже кричал. Я кинулся к нему, но Древнир жестом велел мне не приближаться. Ворота снаружи сотрясались как безумные. Со стен доносились крики. Разумеется, все это мешало Древниру сосредоточиться, заставляло спешить. Наконец Древнир коротко кивнул, и тотчас сфинкс исчез.
   Сарданапал вопросительно взглянул на Ягге, точно проверял память. Старушка кивнула. Таня поняла, что и она была тогда в зале, полном напуганных, но готовых сражаться магов.
   – Как глупо мы себя вели! Как вспомню – до сих пор плевать хочется! – с гневом сказала Ягге.
   Сарданапал серьезно посмотрел на нее.
   – Думаю, всему виной наше проклятое неверие. Рассказывай дальше ты. Ты ведь ничего не забыла?
   Ягге усмехнулась. Ее сухие пальцы скручивали края шали и завязывали узлы. Казалось, они, как и усы главы Тибидохса, живут отдельной жизнью.
   – Я-то стояла подальше, чем Сарданапал, но сфинкса все равно видела. Когда он исчез, прошла примерно минута, и вдруг наступила странная тишина. Я не сразу поняла, что это прекратились удары тарана в ворота. «Он свое обещание сдержал», – мрачно сказал Древнир. Мы высыпали на стены. Горизонт очистился. Солнце, а его не было видно несколько дней, вновь появилось. Мы увидели, как темная масса нежити медленно втягивается за горизонт, а ее, точно ползущую змею, бьют сверху молнии. Мы закричали, торжествуя победу, которая состоялась хотя и с нашим участием, но все же точно сама собой. К Древниру – а он тоже стоял на стене! – подлетел радостный гонец на Пегасе (как сейчас помню, конь был в розовой пене!!!) и что-то крикнул. Древнир о чем-то недоверчиво его переспросил. Гонец ответил. И тогда я вдруг увидела, что в эту минуту всеобщего счастья Древнир вдруг сполз вниз и, кусая губы, стал биться головой о зубец.
   – Из-за слов гонца? И что гонец ему сказал? – спросила Таня.
   Ягге дернула край шали.
   – Всего одну вещь. Оказалось, час назад стражами света был уничтожен повелитель мрака Кводнон, главный союзник Чумы-дель-Торт. Как только эта новость докатилась до частей хаоса, воцарилась паника, и они отступили.
   Таня замотала головой.
   – Погоди, Ягге! Я поняла, что они отступили, потому что Древнир заключил некую сделку!
   Старушка сердито плюнула.
   – В том-то и дело! Вся сделка была грандиозным блефом! Этот сфинкс – чтоб у него лапы отвалились! – потому и притащился, что пронюхал, что силы хаоса вот-вот отступят. Передовые полки еще атаковали, задние же уже бежали в смятении. Отступление было предрешено самой смертью Кводнона! Древнира надули, как моего Ягунчика, у которого вурдалаки на Лысой Горе попросили на пять минут пылесос покататься да так до сих пор и катаются.
   Заметив, что Таня недоуменно подняла брови, Ягге пояснила:
   – Не удивляйся, что ты об этом не слышала. Разумеется, он тебе не рассказывал. Он, как и все мужчины, терпеть не может сознаваться в ситуациях, когда показал себя дураком. Если такие ситуации все же происходят, мужчины громоздят любые логические комбинации, только бы их самоуважение не рухнуло с подпиленной табуретки.
   – Но если незнакомец обманул Древнира, значит, сделка не имеет силы, – сказала Таня.
   Ягге покачала головой.
   – А вот это, милочка, уже типично женская логика! В духе: «Если я закрыла глаза, значит, мышь уже убежала! Так что я, пожалуй, посижу с закрытыми глазами и пусть она лопает пирог».
   – Не понимаю! Древнира же обманули! Значит, у договоренности нет силы, – упрямо сказала Таня.
   – В том-то и дело, что сделка имеет силу, поскольку все внешние условия соблюдены ! – сердито произнес Сарданапал. – Форма сделки была очень простой: если нежить уйдет и война будет выиграна, вы сделаете то-то и то-то. По рукам, Древнир? По рукам! Нежить ушла, а почему она ушла, никого не волнует! И этот проклятый сфинкс, свалившийся нам на голову, тому лучшее доказательство!
   Академик отошел от клетки и присел на корточки перед камином. В очках его отблескивало пламя. Глаза за стеклами смотрели грустно. Усы, совсем недавно буйствующие, уныло обвисли.
   Таня оглянулась на Ягге, на Тарараха. Тарарах ободряюще подмигнул Тане и развел ручищами: мол, сама видишь, какие дела творятся.
   Таня задумалась. Оставались вещи, которых она пока не понимала.
   – А кто этот Мегар на самом деле? Просто сфинкс? – спросила Таня, вспоминая вкрадчивый голос.
   – Темный языческий полубожок, подлец и предатель, некогда в давние времена избравший себе тело и облик ассирийского сфинкса! Хоть он и утверждает, что существует сам по себе, любому ясно, что на самом деле он марионетка Лигула и действует в его интересах, – с раздражением ответил академик.
   – Скверная история! А что Мегар потребовал у Древнира? – спросила Таня.
   – Они пришли к соглашению, что несколько столетий спустя Мегар явится вновь и останется в Тибидохсе на две недели. В заранее определенный день он отправится в Битвенный Зал – да-да, в тот самый! – и будет ждать единственно правильный ответ на вопрос, что он загадал в то мгновение, когда была заключена сделка с Древниром. И – если ответ будет неверен – ему достанется ключ от Жутких Ворот.
   Таня улыбнулась.
   – Мой Талисман Четырех Стихий, что ли? Он же уничтожен. Мегар ничего не сможет получить.
   Академик не разделил ее радости.
   – Да, твой талисман был единственным из материальных ключей, однако, увы, остался его первообраз.
   – Значит, ключ от Жутких Ворот все же существует?
   – К сожалению, да. Хотя не стоит думать, что это нечто такое, что надо куда-то вставлять и в чем-то поворачивать. И, разумеется, это не магнитная карточка, не жезл, и даже не свиток с заклинаниями. Понимаешь?
   Таня не понимала. Сарданапал с досадой захрустел пальцами. Он был из тех, кто хотя и умеет объяснять, но ценит больше то знание, которое люди приобретают сами.
   – В магическом мире многое существует на уровне идей. Важнее всего центральная идея или первообраз. Именно от нее тянутся пуповины к вещному миру и всем его конкретным воплощениям. Ясно теперь?
   – Не-а, – влез Тарарах, который, как всякий питекантроп, ценил конкретику.
   – Чего «не-а»? – огрызнулся академик. – Вот идея табуретки, а вот миллионы стульев, табуреток, кресел, порожденные этой идеей. С отдельными табуретками можно воевать десятилетиями, разрубая их на куски, сжигая на кострах или топя в океане. Производители табуреток будут только рады увеличевшемуся спросу на их изделия. Но уничтожь первоначальную идею табуретки, и вместе с ней исчезнут все миллионы и миллиарды табуреток, сколько бы их ни было.
   Таня кивнула.
   – То есть у нас в Тибидохсе хранится такая вот первоидея? – спросила она.
   – Именно. Причем ключ от Жутких Ворот является центральной идеей всех прочих ключей, замков, запоров, задвижек, шифров банковских сейфов и так далее. Передав его Мегару, мы передадим ему и это все тоже. В лопухоидном мире, где на замок часто надеются больше, чем на слово, начнется невесть что, однако по сравнению с властью над Жуткими Воротами это все мелочи, на которых не следует зацикливаться.
   – А зачем Мегару первоидея ключа? – спросила Таня, но и без ответа поняла, какой это рычаг для шантажа, манипуляций и давления на свет. Ключ от Жутких Ворот у того, кто с потрохами принадлежит мраку!
   – И Древнир согласился? – удивилась она.
   Ягге фыркнула.
   – Думаю, его подкупило обещание подождать несколько столетий. Возможно, Древниру казалось, что за это время что-то глобально изменится к лучшему. Древнир, как и все мы, слишком поздно понял, что хаос и зло – не два различных понятия, а одно. В те столетия многим мерещилось, что противоборствующих сил в мире не две, а три. Свет, мрак и хаос. Лучше, мол, взять протянутую руку зла (на время, конечно), чем провалиться в ничто. Вот и поплатились! Столетия пролетели как один день, и вот Мегар здесь.
   – А выпроводить его нельзя? Отказаться от сделки? Вы же как-то смогли связать его магией, академик. Он пытался прыгнуть на меня и растерзать, но его сдержала стена. Значит, он не так уж и всесилен! – сказала Таня.
   Сарданапал с беспокойством оглянулся на запертую дверь. Как и Тане, ему показалось, что дверь дрогнула от дыхания того, кто спокойно лежал за ней, презрительно лакая темноту опустелыми зрачками.
   – Пока – да. Его силы имеют предел. Но это потому, что не прошло еще двух недель и ключ от Жутких Ворот не у него.
   – А если нарушить клятву? – осторожно спросила Таня.
   Академик разгневанно повернулся к ней.
   – Странно, что ты еще не поняла! КЛЯТВЫ В НАШЕМ МИРЕ НЕ НАРУШАЮТСЯ. Они непреложны. Совершив малое зло клятвопреступления – пусть даже и по отношению к этому выродку Мегару, – мы разрушим сразу все. И он это отлично знает, разумеется.
   Дрова в камине стали громко стрелять и потрескивать. Сарданапал укоризненно посмотрел на огонь. Звуки тут же стали тише, а разбуянившееся пламя улеглось и только чуть всплескивало, точно человек, одним махом взбежавший на девятый этаж и теперь незаметно пытающийся отдышаться.
   – А ратная магия? Мы же стали ее учить из-за Мегара! Разве я не угадала? – спросила Таня с надеждой.
   – Допустим. Но до тех пор, пока Мегар сдержанно ведет себя по отношению к ученикам Тибидохса, ратная магия применяться не будет! – отрезал академик.
   – А когда сфинкс вообще попал сюда? Когда улетели драконы и прорвало Гардарику ?
   – Нет. Я специально проверил: через Гардарику никто не проходил. Это совершенно точно. И Меди… хм… доцент Горгонова тоже проверяла.
   Таня заметила, как Ягге едва заметно улыбнулась. Меди, недоверчиво перепроверяющая первого мага в мире, – это уже кое-что.
   – Но сфинкс-то здесь! – сказала Таня.
   Сарданапал пояснил, что сфинкс появился на Буяне за ночь до урагана. Подошел к подъемному мосту и лег в двух шагах от циклопов. К счастью, у Пельменника хватило ума не хамить и не размахивать дубиной. Пельменник разбудил Готфрида Бульонского, который величал себя начальником службы безопасности Тибидохса. Учитывая, что других желающих не было, эту должность за Готфридом оставили и даже напечатали ему визитные карточки, которые сей отважный муж с гордостью раздавал первокурсникам.
   Готфрид покрутился возле сфинкса с копьем, несколько раз громогласно окликнул его, но ответа не получил и позвал Ягге, Сарданапала и Медузию. Академик мгновенно узнал Мегара и понял, зачем он явился.
   Запереть себя в подвалах Тибидохса Мегар не позволил. Разрешить же сфинксу свободно бродить по школе не позволил уже Сарданапал. В результате берлога Тарараха оказалась золотой серединой. Пожалуй, это было единственное место в Тибидохсе, где резкий запах сфинкса никого бы не насторожил. Медведи с гарпиями тоже далеко не благоухают.
Не доверяя обещанию Мегара не трогать учеников, Сарданапал подстраховался охранным заклинанием высокого уровня сложности. И оно, как имела случай оценить Таня, оказалось более чем кстати.
   – А что сфинкс загадал? Вы знаете? – шепотом спросила Таня.
   – Разумеется, нет.
   – Но ответ ищут?
   Академик снял очки. Таня увидела, что белки глаз у него в бесконечных красных прожилках, и пожалела, что не может отозвать назад свой идиотский вопрос.
   – Ловко придумано! Какой бы ответ мы ни дали, сфинкс заявит, что он неверный, – сказала Таня, с ненавистью вспоминая вкрадчивый голос Мегара.
   Академик закрыл глаза и кончиками пальцев стал осторожно массировать веки.
   – Я много думал об этом. Нет, не все так просто. Договор такого уровня со стороны сфинкса не мог быть лживым до конца. Он лжив на девяносто девять процентов, но, не будь в нем хотя бы капли искаженной правды, он не мог бы быть заключен. Правда – это тот цемент, на котором держится любая ложь, ибо сама по себе ложь есть ничто. Ноль.
   – То есть ответ все же существует? – спросила Таня.
   – Разумеется. Но он может, по сути, быть каким угодно. Любым словом, предметом, человеком, поступком… Мы даже примерно не представляем, в какой области искать. Мегар мог задумать как носовой платок Древнира, так и все мироздание в целом.
   – Но ведь это безвыходная ситуация!
   – Безвыходных ситуаций не существует. Выход есть всегда. Когда же его нет, остаются вера и надежда, которые сами и творят выход, – уверенно сказал Сарданапал.
   Грустное лицо академика всплеснуло радостной, детской улыбкой.
   – Знаешь, Таня, когда я почувствовал тебя как личность, полюбил и стал уважать? Даже не тогда, когда понял, что ты дочь Леопольда и Софии. Само по себе это мало о чем говорило. Строго между нами, у магов крайне редко бывают удачные дети.
   – М-м-м… Когда мы с Ягуном и Ванькой ночами бродили по Тибидохсу? – предположила Таня.
   Академик тихо засмеялся.
   – Думаешь, другие не бродят? Тут только ходи по этажам и отлавливай! Да мы для того и запрещаем, чтобы бродили.
   – Когда была вся эта история со значками Шурасика «DD» и Талисманом Четырех Стихий? – продолжала гадать Таня.
   – Нет, раньше. Помнишь, чуть ли не в первый месяц твоего пребывания здесь ты подошла к Жикину и сразу, не разговаривая, дала ему в нос? Зачем ты это сделала? – вдруг спросил академик.
   Таня напрягла память. Она почти забыла об этом случае. Жика никогда не отличался внутренним благородством, зато нос берег всегда.
   – Точно не помню.
   – Но все же?
   – Кажется, что-то совсем детское… А, да! Жорик разучил пластилиновое заклинание, бегал и залепливал девчонкам волосы! Вот! Ну я и влезла.
   – Но можно же было попросить его этого не делать? Словами попросить?
   – Он бы словами не понял, а с магией у меня тогда были напряги… Первый месяц все-таки, – сказала Таня.
   – А если постараться? Подобрать самые убедительные слова. Объяснить, что это неприятно, что пластилин из волос не вынимается и так далее? – точно наводя ее на некую мысль, настаивал академик.
   Таня попыталась честно вспомнить, что она тогда испытывала.
   – Жика все равно бы не понял. И хорошими словами, и плохими. Слова для него изначально не аргумент. Когда я давала ему в нос, я просто сразу перешагнула через несколько ступенек, зная, что лестница все равно туда приведет. Такие, как Жорик, понимают слово «нельзя» только после третьего удара головой о тумбочку! – неуверенно сказала она.
   Брови Сарданапала, сгущавшиеся ближе к переносице в две ершистые, взлетавшие ко лбу стрелки, удовлетворенно поднялись вверх.
   – То есть ты подумала нечто в духе: «Человек должен управляться не страхом, но нравственным законом. Проблема в том, что нравственный закон понятен не всякому. Кому-то яснее закон прямого физического воздействия», – подсказал он.
   – Э-э… Ну да, – сомневаясь, проблеяла Таня.
   Она совсем не была уверена, что в случае с Жикиным рассуждала так сложно. Максимум, что было у нее тогда за плечами, – школа постоянного общения с Пипой, личность которой, как известно, развивалась скачками. Вначале негативные черты характера, а затем со скоростью муравья, который ползет на телеграфный столб, хорошие. Вот только, к сожалению, «дурневский» этап Таниной жизни приходился на первый период.
   – Как бы там ни было, Таня, тогда, после этой драки, я очень ясно ощутил тебя внутренне. У каждого свой характер, как и своя степень воли. У кого-то это высокий десантный ботинок. У кого-то туфелька на каблучке. У кого-то дохлая гусеница, перепутавшая яблоко с лимоном.
   – А у меня что? Ботинок или гусеница? – заинтересовалась Таня, сразу отсеявшая другие варианты.
   Версия с «туфелькой на каблучке» отпала сразу. Таня отлично понимала, что дежурной женственности у нее нет, и едва ли когда-нибудь будет.
   – Ни то, ни другое. Ты внутренне неуверенная. Мятущаяся. Слабая. Скорее интуитивная, чем умная, но с сильной внешней волей. Ты как орех. Снаружи твердая, а внутри мякоть. Ты это знаешь, но скрываешь. Ты потому и несешься так быстро вперед, что страшишься передумать. Отсюда и все твои колебания. Грань между «да» и «нет» для тебя порой такая тонкая, что ты предпочитаешь, чтобы решения принимались за тебя кем-то другим, – осторожно нашаривая слова, произнес академик.
   – Ничего себе характеристика с сибирского зимовья хомячков! – буркнула Таня.
   – Я такой тебя и запомнил тогда, когда увидел рядом с вопящим Жикиным. Маленькая, встрепанная девчонка, похожая на задиристого воробья, искупавшегося в луже. Слабая, но готовая отстаивать свои детские, а может, и не такие уж детские взгляды…
   Таня видела, что академик растроган, и сама немного растрогалась. С другой стороны, ее теперешняя взрослость не только помогала ей, но и мешала. Например, она замечала, что, привыкнув общаться с младшекурсниками, Сарданапал порой перебарщивал с пафосом.
   – А теперь, девочка со взглядами, которая снова влезла в чужую и страшную тайну, у меня к тебе поручение! Твой контрабас еще летает? – спросил академик.
   – Немного, – отвечала Таня.
   Ягге предупредительно коснулась руки Сарданапала и скосила взгляд на дверь. Академик кивнул и, выпустив искру, произнес заклинание против подслушивания.
   – Вот и чудно! Раз летает – собирайся в дорогу! Существует один старинный способ узнать истину. Я не уверен, что он сработает, но вреда не будет точно. Ты должна встретить четырех примерно равных тебе по возрасту магов, не знающих ничего о сфинксе и отсутствовавших все эти дни в Тибидохсе, и, ничего им не объясняя, всем задать один вопрос.
   – Какой?
   – О, крайне простой! Ты покажешь всем пустой зажатый кулак и спросишь, что у тебя в руке? Когда же тебе что-то ответят, ты, не разжимая руки, задашь другой вопрос: «А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось?»
   – Воображаю, сколько чуши мне наговорят! – сказала Таня.
   Сарданапал кивнул и улыбнулся. Когда он улыбался, кончики его усов – желтовато-белые, тонкие, вздрагивали и начинали завиваться.
   – Именно за этой чушью я тебя и посылаю! Чушь или нет – главное, не забудь ни слова, – предупредил он.
   Таня на секунду закрыла глаза. Задание укладывалось в ее сознании неповоротливо, как альпийская куртка в тесном чемодане. Маги ее возраста – это кто? Не Бессмертник же Кощеев! Ну, допустим, однокурсники. Главное, не перепутать вопросы и тщательно все запомнить.
   – А телепатов блокировать, если полезут? – обеспокоенно уточнила она.
   Сарданапал ответил, что телепаты его не волнуют. Если кто-то хочет выказать сообразительность, вперед и с песней!
   – Сколько у меня времени? – спросила Таня.
   Это тоже оказалось неважным.
   – Три дня… ну пять… за сколько управишься. В Тибидохсе мы всем объявим, что ты полетела искать драконов. Ступай!
   Академик легонько подтолкнул Таню к двери, но внезапно вернул ее и обнял. Мантия Сарданапала дохнула на Таню смесью розового масла и копоти тарарахова камина.
   – Удачи! – сказал он.
   Таня с усилием прохрипела: «Спасибо!» Она могла только хрипеть, потому что борода академика, воспользовавшись случаем, захлестнула ей шею. Поддавшись всеобщему вирусу нежности, к ним косолапо приблизился Тарарах и обнял вместе и Таню, и академика. Сделано это было от всей широкой пещерной души.
   Тане почудилось, что она попала под пресс. Сарданапалу, видимо, померещилось нечто сходное, потому что, выпутывая Таню из бороды, он укоризненно сказал питекантропу:
   – Ты головой-то думай! Смотри, она вон вся посинела!
   – Я думал – гы! – от радости! – стал оправдываться Тарарах.
   Прощаясь с Таней, Ягге тоже на мгновение прижалась к ней. Таня почти с испугом обнаружила, какая старушка маленькая и сухонькая. Внезапно Ягге отстранилась и костяшкой указательного пальца больно стукнула Таню по лбу.
   – Ты это… не дури, девка!
   – За что? – охнула Таня.
   – Сама знаешь за что! Будешь дурить – больнее получишь! От двоих получишь. И от меня, и от жизни! – сказала Ягге, грозя Тане сухим кулачком.

   Когда Таня, оглядываясь, вышла из берлоги Тарараха, Ягге сердито подступила к академику.
   – Мужской подход, нечего сказать! Кого еще вышвырнуть зимой на мороз, как не хрупкую девушку, которую три четверти часа назад едва не прикончил сфинкс! Послали бы лучше моего Ягунчика – вот уж кто помесь электровеника с электрочайником! Авось бы пролетался и проветрил мозги от дури! Плечи во весь дверной косяк, язык как мельничные крылья вертится, а в мозгах ворона гнездо свила! – сказала она с раздражением.
   Тарарах подбросил в камин березовое полено.
   – Эй, ты чего, Ягге? Никогда не слышал, чтобы ты ругала Ягуна! – пробасил он.
   – Кого люблю – того и бью! Нет, чтоб в меня уродиться, а то весь в своего папашу-алиментщика! Тот тоже вечно искал себя в трех соснах и тут же терял. Дури море, а ответственности как у консервированного упыря! Запудрил девчонке мозги, а теперь в кусты. Он, мол, весь такой противоречивый, что, кроме пылесосов, его никто не понимает. Он знай себе посвистывает, а она тайком рыдает у меня в магпункте! Если лопаешь шоколад – убирай за собой бумажки!
   Стены берлоги Тарараха мелко задрожали. Академик успокаивающе коснулся ее руки. Ему, как никому другому, было известно, что Ягге тоже умеет бушевать. Не факт, что помесью электровеника с электрочайником Ягун стал именно в своего папашу-многоженца. Не исключены и другие, уходящие в языческие дали, линии наследования.
   – Послушай, Ягге!.. – начал он.
   Ягге замотала головой.
   – Не желаю я ничего слушать! Я вижу, что Ягун повторяет путь своего отца и беспомощность своей матери, наложенные на мои собственные ошибки. Не наложенные даже – умноженные! При наследовании недостатков работает не сложение, а умножение!
   – Разве ты совершала какие-то ошибки, Ягге? – ласково спросил академик.
   – Я только их и совершала! Я слишком любила мать Ягуна. Я сделала ее капризной и неприспособленной, слишком защищенной, что ли… Человек, долго живущий с родителями, с бабкой, неважно с кем, – самоубийца. Яблоко, созревшее на ветке, должно упасть с дерева, чтобы подарить жизнь другим яблоням. Если же яблоня пожалеет свое яблочко и не позволит ему упасть, яблоко мумифицируется прямо на ветке. А когда на ветке остается одна слизь, яблонька может тихо радоваться результату своего безудержного эгоизма.
   – Слушай, Ягуну не так много лет!
   – Ну и что? Возраст – лучшая отмазка для нуля, которого достают вопросами, почему он такой круглый, – с сердцем сказала Ягге.
   Было заметно, что у нее успело скопиться большое раздражение против внука, которое при неосторожном вопросе Тарараха прорвалось наружу.
   – Ну-ну, Ягге! Разве я против, чтобы проветрить Ягуна? Завтра же мы отправим его искать драконов! Все же остальное пусть сделает Таня.
   – Но почему?
   – Хотя бы потому, что из четырех ответов, которые она получит, нам с Меди, говоря откровенно, нужны лишь два. Последние же два нужны самой Тане…
   В голосе академика, обычно довольно мягком и уступчивом, прозвучала решимость человека, который только что со щелчком захлопнул шахматную доску и теперь чуть встряхнул фигуры, проверяя, улеглись ли они.
   Ягге почти сдалась, но все же сомнения остались.
   – Но можно же было дать девочке отдохнуть хотя бы сутки! Это чудище вылакало ее до дна, я же самое большее сумела залатать дыру.
   – Силы ей даст сама дорога. Но если и не даст, это не так важно. Успевает не сильный. Сильный выдыхается и падает, и тогда собственная сила в клочья разносит его и его надежды. Успевает упрямый и искренне ищущий. Я надеюсь на Таньку.

0

7

Глава 7
   МАГАДЫЕ МАГАБРАЧНЫЕ
   Человек сам по себе не производит зло или добро. Они существуют до него. Но он способен приумножить зло или добро, точно земля, которая способна прорастить и многократно приумножить любое посаженное в нее семя.
«Диалоги златокрылых»

   Готовиться к полету Таня начала с вечера. Собрала рюкзак. На случай непредвиденной ночевки подвязала снаружи туристический коврик. Покрутила в руках тугой кокон спальника, соображая, стоит ли его проветрить или сойдет и так. Поторговалась с ленью, великодушно позволила ей убедить себя и решила, что сойдет. Приготовила термос, чтобы утром залить в него горячий кофе. На случай внезапного голода закинула в рюкзак одноразовую скатерть-самобранку в целлофановой упаковке. По целлофану золотистыми гнутыми жуками ползали буквы, меняясь местами и всякий раз складываясь в новое меню.
   Эта скатерть валялась у Тани уже года полтора. Пипа, вечно страдавшая от сознания, что денег у нее все равно больше, чем она способна истратить, купила ее где-то на распродаже и великодушно подарила Тане, руководствуясь увечным принципом, что лучше подарить ненужную вещь другу, чем облагодетельствовать помойку.
   Дверь распахнулась и ударилась о стену, едва не рассыпав оказавшийся между ней и стеной скелет Дырь Тонианно. На пороге вырос запыхавшийся Ягун. Он быстро огляделся и, бросившись на живот, резво как таракан заполз под бывшую кровать Гробыни. Едва Ягун скрылся, как в комнату влетела одна из парадных секир Пельменника. Застыла. Сослепу качнулась к Тане, но поняв, что обозналась, принялась с разгону бодать кровать.
   Таня была не так богата, чтобы позволять крушить мебель. Она выпустила искру. Звякнув, секира тяжело завалилась набок.
   – Уф! А я уж было испугался! Вообрази, она меня чуть не прикончила! Гнала из самой Башни Привидений! Я захлопываю двери, а она их в щепки прорубает! И откуда столько злобы, а? – раздался голос из-под кровати.
   – Может, ее кто-то заговорил? – предположила Таня.
   Под кроватью засопели. Секира, из которой магия выходила постепенно, еще подпрыгивала, и вылезать играющий комментатор пока не отваживался.
   – Само собой. Я же и заговорил, – признался Ягун.
   – Зачем?
   – Да так. Доказывал Лотковой, что она не права и я ее люблю.
   – И что, доказал?
   Ягун хихикнул.
   – Не знаю. Не было времени спросить – пришлось удирать. Может, Лотковой уже и в живых нету. Посмотри, крови нет? Волос там прилипших? Посмотрела?
   Таня испуганно метнулась к секире.
   – Да ладно, шучу. Секира была только на меня заговорена. Тебя же она не тронула! Я, понимаешь, совсем забыл, что заклинание преследования одностороннее. Что сам наложил, сам уже не снимешь. Я пускаю искры, а она знай себе летит… А-аапч!
   Чихнув, Ягун стукнулся о кровать затылком и ойкнул.
   – Знаешь что, наступи на нее на всякий случай. Я, пожалуй, вылезу, а то у тебя тут как-то пыльно, неуютно! – попросил он.
   Таня наступила. Секира уже почти не вздрагивала.
   – Ягун! В двадцать лет не заговаривают секиры! У тебя явная задержка в развитии!
   – А во сколько заговаривают?.. В двенадцать? В пятнадцать? Должен же я знать, на сколько лет я, бедный, отстаю от среднестатистического мага Феди Дудкина, который до восемнадцати лет пуляется в кого не лень фронтисами , а в восемнадцать берется за ум и становится примерным налогоплательщиком. А вообще, конечно, лечиЦЦа, лечиЦЦа и еще раз лечиЦЦа! И Лоткова то же самое говорит, и бабуся! Прямо хор шизофреников имени Кащенко!
   – Ягун, не обижайся, но ты действительно ведешь себя как больной на голову! – грустно признала Таня.
   Ягун наконец выбрался из-под кровати и теперь энергично отряхивался.
   – Протестую, я не больной на голову. Но однажды я слишком удачно притворился, и роль меня затянула. А вообще, Танюха, я так думаю, что каждый день должен содержать хотя бы один безумный поступок. Или хотя бы просто поступок. Или внутреннее открытие. Или просто что-то яркое. Если день прошел без ничего – считай, что ты просто прожевал его с кашей.
   – Например, немного поулепетывать от секиры – чем не поступок? – подсказала Таня.
   – Секира – это частность. Мелкая заплатка глупости на пурпурном плаще моей мудрости! – сказал Ягун и тут же, не теряя времени, споткнулся о стоящий посреди комнаты рюкзак.
   – О, что я вижу! Улетаем! Надолго?
   – На несколько дней.
   – Куда?
   – Не могу сказать… Это не моя тайна, – сказала Таня.
   Ягун равнодушно дернул плечом.
   – Ну тайна так тайна! Что я могу сказать? Последнее время все в Тибидохсе такие секретные ходят, что прямо хоть из комнаты не выходи. Ненароком наступишь на чью-нибудь тайну, потом подошву не ототрешь.
   – Ягун! Ты обиделся!
   Играющий комментатор не стал это оспаривать.
   – Слегка. Минут так на пятнадцать с хвостиком. Не заморачивайся! Если пристреливать десятилетнюю дружбу из-за всякой мелкой обидки, в пять минут останешься и без друзей, и без патронов!
   Ягун решительно поднял Танин рюкзак и переставил его ближе к окну, чтобы завтра ей было удобнее вылетать.
   – С таким рюкзаком и камень на шею не нужен. Поосторожнее над океаном! Или лучше прицепи его заклинанием, и пусть летит за контрабасом! – посоветовал он.
   Таня пообещала. Она была рада, что Ягун перестал дуться.
   – Да, кстати, мой тебе совет! Если будет возможность, заскочи к Валялкину! Я тут вздремнул после обеда полчасика и вдруг ни с того ни с сего его увидел. А я же все-таки телепат. Я пытался связаться с ним потом, но все как обычно. Некая зомбированная хмыриха пояснила, что «абонент выключен или находится вне действия магии»! – неожиданно нахмурившись, сказал внук Ягге.
   – А каким ты его видел? Что он делал? Разговаривал с тобой? – жадно спросила Таня.
   – Не особо. Ему было не до разговоров. Мне снилось, он увязает не то в болоте, не то в песке, а кто-то – кого я не вижу – хохочет и тянет его снизу. Но самое интересное, что Ванька не жаловался. Лицо у него во сне было такое, знаешь, упрямое.
   – Его всегда от упрямства зашкаливало! – сказала Таня.
   Ягуну казалось иначе.
   – Не от упрямства. Он видит свой путь и идет по нему. Тебе бы гораздо меньше нравилось, если бы он был дворняжкой, бегущей за всяким прохожим, который не поленится цокнуть языком. Кстати, лови начало сна!
   Ягун зажмурился, и Таня увидела Ваньку. Да, это точно был он. Угловатый, в свитере ручной вязки. Болтавшиеся длинные руки образовали с плечом острый угол. Густые волосы торчали как попало, будто Ванька приютил в них на ночь стайку взбалмошных воробьев. Память дохнула на Таню бесконечно родным и надежным.
   – Ну а дальше, где его затягивало, у меня все смазалось. Не получится передать, – сказал Ягун.
   – Где он? Как его найти! – нетерпеливо спросила Таня.
   – Без понятия. Я скромный телепат, а не адресное бюро, – виновато ответил играющий комментатор.
   Таня бросилась названивать Ваньке на зудильник, но вновь незримая хмыриха пояснила, что абонент выключен или находится вне зоны действия магии. Таня ощутила себя обледеневшей и внутренне застывшей, как курица в глубокой заморозке.
   После десятого одинакового ответа хмырихи Ягун решительно отобрал у нее зудильник.
   – Ну все, прекращай это самомучительство! Я его найду и с тобой свяжусь! Не волнуйся! Не будешь волноваться?
   Курица в глубокой заморозке медленно покачала головой. Ягун воззрился на нее с заметным беспокойством.
   – Такая ты мне совсем не нравишься! Обещай всегда и во всем видеть только хорошее! – потребовал он.
   – А это возможно? – усомнилась Таня.
   – Еще как возможно! Основное отличие пессимиста от оптимиста в том и состоит, что пессимист видит грязь под ногами и лужи, а оптимист видит небо и солнце. И это при том, что оба идут по одной и той же дороге с равным количеством рытвин и кочек. Безумная разница, мамочка моя бабуся! А ведь секрет-то, если задуматься, прост – поднять голову! – сказал Ягун.
//-- * * * --//
   На часах было четыре, когда Таня осознала, что больше ждать не может. Всю ночь она так и не сомкнула глаз, только накручивала себя как тугую пружину новых часов. Когда пружина вот-вот должна была лопнуть, Таня рывком встала.
   – Пора! Я больше не могу! – сказала она себе и начала поспешно одеваться.
   Окно уступило лишь после третьего толчка. Таня услышала обиженный хруст – это ломался лед, за ночь склеивший рамы. Казалось, осыпаясь, лед звенит укоризненными колокольчиками: «Я старался, старался, а ты…» «Прости!» – коротко ответила льду Таня и распахнула окно.
   Огонек единственной свечи, горевшей на стуле у кровати, тревожно заметался и лег горизонтально. В зрачки Тане втиснулась мглистая, густая, упругая, как подмерзший кисель, ночь. Таня сделала глубокий вдох и, вопросительно оглянувшись на рюкзак, который должен был лететь следом, взяла контрабас за гриф. При одной мысли, что ей придется нырять в этот стылый ночной кисель, ей стало зябко.
   Не позволяя провернуться в душе ключику саможаления, Таня решительно произнесла полетное заклинание. Контрабас рванулся с нетерпением застоявшегося коня, и она едва успела наклонить голову, чтобы не оставить ее раме на память.
   Мороз покровительственно похлопал Таню по щеке колкой ладонью и тотчас скользящим и ловким движением опытного вора выкрал ночное тепло Тибидохса, еще жившее в закоулках драконбольного комбинезона.
   – Была команда «Ночь!» Кто тут шляется? А ну подошли сюда! – донесся из закоулков соседней башни пронзительный вопль Поклепа.
   Таня не сразу поняла, что обращен он не к ней, а к каким-то младшекурсникам, которые напоролись на засаду, но все же по привычке вздрогнула. Завуч Тибидохса обладал потрясающим врожденным даром портить людям настроение.
   «Ну вот меня и проводили! Сочтем это за напутствие!» – подумала Таня.
   Привычно закладывая петли между слоновьими ногами башен, сотканными из твердой тьмы, контрабас несся к Грааль Гардарике .
   Когда Тибидохс неразличимо утонул в ночи, Таня настроила нить Ариадны. Тонкая золотистая струйка света ввинтилась в темноту, указывая контрабасу путь. Уперев смычок в бедро, Таня ссутулилась как монгольский наездник и погрузилась не то в сон, не то в морозное оцепенение.
   Последнее, что она сделала, перед тем как задремать, перевела контрабас с привычного Торопыгуса угорелуса на более предсказуемое и медлительное Тикалус плетутс . Теперь она могла быть уверена, что ветер не сорвет ее с контрабаса.
   Когда сознание вновь включилось, Таня была ослеплена острым блеском огромного, прямо перед ней повисшего солнца, к которому она неслась на контрабасе. Солнце – красноватое, утреннее, свежеумытое океаном, из которого оно только что вынырнуло, – смотрело на Таню с веселой насмешкой, пряча улыбку под истрепанной вуалью туч.
   Таня оглянулась и не сразу сообразила, где ее рюкзак. «Утонул!» – мелькнула мысль, и лишь потом она увидела поблескивающую на солнце обледенелую глыбу, которая уныло, как заблудившаяся комета, ползла за ней. Таня порадовалась, что догадалась лететь на плетутсе . Лети она на торопыгусе, рюкзак наверняка отстал бы и очутился в океане.
   Таня вновь повернулась лицом к солнцу. Ночной холод куда-то ушел, а точнее, стал вдруг неважным. Ее захлестнул безнадежный восторг полета.
   Слова, способные не только обозначить понятия, но и до конца, до последней капли, выразить их, подыскиваются чудовищно трудно. Но даже когда находятся, остается ощущение, что наше человеческое слово не может выразить и пятой части того, что способен поймать и почувствовать глаз.
   Таня часто ловила себя на этой мысли, когда пыталась описать кому-либо восторг от полета. Кому-то, кто сам никогда не летал или давно не летал. Восторг был огромен, он переполнял, распирал, а вот слов недоставало. Они теснились, сталкивались, гремели, как стеклянные шарики в банке. Но увы! На дне глаз собеседника Таня скоро видела скуку и тогда махала рукой и отходила, нередко ощущая, что, обсуждая свою радость с кем-то, размывает и предает ее.
   Обычно Таня начинала испытывать радость в минуту, когда только перебрасывала ногу через контрабас. Ощущала лакированную упругость дерева и устремленную, созерцательно-спокойную уверенность смычка. Струны возбужденно гудели. Контрабас – ее нервный, чуткий контрабас – нетерпеливо рвался в небо. Заставляя себя не спешить, Таня делала один или два шага, довольно неуклюжих, учитывая размеры и вес контрабаса. Случалось, что контрабас цеплял за что-то, и на полировке оставались следы.
   Но вот звучит заклинание, и контрабас взлетает. На секунду закладывает уши. Кажется, что встречным потоком тебя вот-вот перевернет и закрутит. Но тут уже все привычно. Немного ссутулиться, сместить центр тяжести, в крайнем случае грудью прижаться к грифу контрабаса и – вперед.
   Ветер, которого на самом деле нет, потому что ветер – это ты сам, мчащийся с запредельной скоростью в плотном воздушном потоке, наждаком режет щеки, счесывает кожу. Поэтому лучше все же обмотать лицо платком. Еще неплохо надеть защитные парашютные очки, как у Ягуна.
   Если не считать драконбола с его короткими рваными скачками, высоту Таня всегда набирала осторожно. Еще не забылся неудачный детский опыт, когда, слишком быстро поднявшись на четыре тысячи метров, она вкусила все прелести перепада давления. Из носа у нее хлынула кровь, а под глазами две недели были фиолетовые пятна, точно она подралась в школьном коридоре с нанюхавшимся нафталина полтергейстом.
   Снижаться тоже нужно постепенно. Рассказы о магах, которые, резко пикируя с большой высоты, теряли сознание и разбивались, не были сказками. Но об этом Таня обычно не думала. В минуты взлета она жила лишь взлетом и тем мгновенным сиянием радуги, которая бывает, когда с разгону проходишь сквозь Грааль Гардарику .
   Но вот наконец и Гардарика позади, и высота набрана, и Буян далеко. Первое, захлебывающееся ощущение полета утолено, как первый голод. И тогда наступает пора нового удовольствия – созерцания.
   Высота так огромна, что кажется: контрабас стоит на месте. Земля внизу не движется или ползет так медленно, что мерещится: пешком дошел бы скорее. И лишь встречный ветер продолжает резать лицо.
   Океан – особенно зимний – похож на шершавый ковер, на котором то там, то здесь вспыхивают белые точки. Это шапки волн. Часто бывало, что, соскучившись от неподвижности «высокого» полета, Таня бросала контрабас вниз и, подобно истребителю, проносилась над самой водой. Вот она – безумная скорость! Вот он, влажный, пропитанный солью ветер. К сожалению, струны смычка и контрабаса быстро отсыревали и покрывались льдом. Полет становился рваным, непредсказуемым, и Тане приходилось выслушивать от перстня Феофила кучу занудных рассуждений, которые всегда заканчивались пророчеством, что еще пять минут такого полета и от нее останутся одни membra disjecta [3 - Разбросанные члены (лат .).].
   – Да ладно, дед, не ворчи! Разве тебе не весело? – примирительно говорила Таня.
   – Тебе нужно мое «ха-ха-ха»? Пожалуйста, получите и поставьте закорючку! – скрипуче говорил Феофил Гроттер. – Только прошу запомнить: Per risum multum debes cognoscere stultum [4 - По частому смеху ты должен узнать глупца (лат .) – средневековая поговорка.].
   Еще Таня любила в яркий солнечный день смотреть сверху на осенние поля. Они были похожи на неровно нарезанные лоскутки ткани. Чаще прямоугольные, но и квадратные, и узко-заостренные, и закругленные. Ты летишь, а под тобой лежит мягкое, с аккуратно простроченными швами лесополос лоскутное одеяло. Изредка встретится лента реки или пятно водоема, похожее на наклейку на резиновом матрасе.
   Поселки и города попадаются нечасто и кажутся сверху чем-то искусственным и чужеродным. Они всегда лепятся к извилистым асфальтовым дорогам, будто дороги их пуповина, без которой они существовать не могут.
   Но вот впереди появляется белая масса облаков. Ее можно обогнуть, но можно и пройти насквозь. Таня давно разобралась, что облака не сплошные, как кажется снизу. Не слежавшиеся, но мягкие, как снег. Существуют облачные долины, горы, между которыми при желании можно отыскать тропу. Есть и провалы, и колодцы, и лабиринты, и облачные пещеры с неожиданными входами и розовыми, залитыми солнечными лучами внутренними пустотами. Порой встречаются длинные и острые облака, спицей ввинчивающиеся в небеса.
   Там, наверху, облака обитают стадами. Стадами же бродят они по небу – чинно, неторопливо и неутомимо перебираясь с одного пастбища на другое. Каждое стадо живет на своей высоте. У каждого свой оттенок, своя форма и плотность.
   У каждого стада есть облако-вожак. Спокойное, пухлое, важное, как чиновник в дорогих перстнях или жирный баран. Оно обычно летит впереди, точно прокладывает путь. Порой передумает, остановится, сольется с остальными облаками и дальше летит уже в другом направлении, а за ним бредет вся остальная масса. Облака жмутся друг к другу, как овцы. Изредка маленькое облако отбежит куда-нибудь от стада, но испугается, повернет и снова метнется в общую сугробистую кучу.
   Иногда Тане хотелось одолжить у Пипы фотоаппарат и поснимать небо таким, каким видела его лишь она. Но всякий раз что-то ее останавливало. У Тани возникало стойкое ощущение, что это будет не то. Фотография опошлит небо, вырвет его из контекста бытия. И не только фотография. Все оторванное от целого мгновенно становится ничем.
   Еще в Тибидохсе она замечала, что морские ракушки и камни, на морском берегу кажущиеся такими прекрасными, в кармане сразу становятся досаждающим сувенирным мусором. То же и фотографии. Снимаешь некий вид – трясешься от окружающей красоты, а в матовом прямоугольнике десять на пятнадцать уже не то. Всякий предмет хорош на своем месте.
//-- * * * --//
   Пять шестых земного шара сменились наконец одной шестой. Теперь контрабас мчался над континентом. Внизу быстро пронеслось несколько компактных и зализанных европейских стран, похожих на популярные германские сувениры – аккуратные домики, утопавшие в пенопластовой перхоти заполненных водой стеклянных полукружий.
   Золотая нить Ариадны уверенно показывала направление на Лысую Гору. Наметанным глазом Таня определила, что лететь осталось не больше часа. Никакого воодушевления Таня не испытала. Время, когда они с Ванькой и Ягуном носились сюда на выходные, а часто и на одну ночь, давно прошло.
   А какой притягательной, какой желанной представлялась ей Лысая Гора в те годы, когда им, ученикам Тибидохса, строго-настрого запрещалось бывать здесь, а Поклеп дежурил ночами на стенах, бдительно наблюдая за Гардарикой . Но разве неправду говорят: что запрещено, то скрыто рекомендовано.
   В те годы Лысая Гора казалась Тане эдакой жутковатой, но влекущей мистической сказкой. Как живописна она бывала летом! Буйство красок, плеск русалок в озерцах, длинные тени оборотней лунными ночами. К осени Лысая Гора несколько притихала, изредка взрываясь внеочередными шабашами. Виноград, опутывавший деревянные скелеты беседок, снимали только снизу. Сверху же зрелые ягоды начинали бродить, и еще издали ощущался пьяный запах мимолетного счастья.
   К зиме Лысая гора обесцвечивалась. Только и оставалось, что белизна снега, ржавая влага облезлых крыш и желтые маяки голодных волчьих глаз. Учитывая обычный лысогорский бардак и привычку использовать на всех тяжелых работах мертвых гастарбайтеров, которые сейчас не могли пробиться из-под промерзшей земли, Лысая Гора имела удручающий вид.
   Узкие улочки были занесены снегом, по которому подагрическими каракатицами пробирались ведуны, экстрасенсы, странствующие сектанты, ведьмы и прочая маглочь, преимущественно закутанная в шерстяные платки и шали поверх облезших купеческих шуб и чиновничьих шинелей. Таня заметила, что среди шинелей, по большей части древних, особой популярностью пользовались генеральские, с красной подкладкой.
   Для самой Тани позолота романтики с Лысой Горы давно облупилась. Теперь Лысая Гора все чаще представлялась ей тем, чем была на самом деле – суетливым демоническим муравейником.
   Студию зудильникового вещания Таня узнала по ржавой крыше в форме буквы «Г». Расположена студия была неудачно, в низине между складками гор, и ее замело до второго этажа. По этой причине главный вход был скрыт под толстым слоем наледи, а альтернативным входом служило одно из окон второго этажа. Два циклопа в бараньих шкурах сидели, свесив ноги, на подоконнике и по ледяной дорожке головой вниз скатывали всех, кто им активно не нравился. Практический же опыт показывал, что активно не нравились циклопам все, кто не давал им взятки.
   Заметив Таню, ближайший циклоп потянулся было к ней рукой, заросшей до ногтей рыжим волосом, но перстень Феофила Гроттера сверкнул на пальце предупреждающей искрой. Несмотря на свои зашкаливающие габариты, циклоп не был полным идиотом. Спохватившись, он ногтем принялся соскребать с плеча Тани какую-то малозаметную соринку, бормоча:
   – Ох, как изгваздалась! Аккуратнее надо быть, барышня!
   Гробыни в студии Таня не нашла. Там вообще никого не было: ни Гробыни, ни Грызианы, ни операторов. Студия выглядела заброшенной. Лишь где-то с краю, у тяжелых штор, валялась забытая крышка гроба и стояли две прислоненные к стене лопаты.
   На единственной железной колонне болталась пожелтевшая бумажка, призывавшая:
   «Гость! После эфира закопайся сам. Грызиана».
   Судя по нескольким глубоким царапинам рядом на стене, не всем знатным гостям нравилось подобное самообслуживание.
   Таня вышла из студии и, ругая полетные блокировки, потащила тяжеленный контрабас к дому Гробыни. Дом она хорошо запомнила с прошлого раза. Массивный, двухэтажный, с решетками на окнах, он некогда, помнится, поразил ее полным отсутствием дверей. Таня попыталась использовать заклинание Пролазиус и пройти сквозь стену, но Пролазиус оказался блокированным снаружи или изнутри.
   Дважды обойдя дом по глубокому снегу, Таня отыскала подобие звонка с торчащим проводом и принялась нажимать на кнопку пальцем. Минут через десять она пришла к выводу, что либо дома никого нет, либо ее не желают слышать. Она хотела уже уйти, как вдруг стена зарябила, на мгновение стала прозрачной, и из нее вышагнул Гуня Гломов.
   Узнать его было непросто. Обычно Гломов предпочитал спортивный стиль – всевозможные треники, кроссовки, растянутые джемпера и кожаные куртки. Сейчас же едва ли не первый раз в жизни Гуня был тщательно выбрит. Волосы на голове выглядели так, будто пытались познакомиться с расческой, однако знакомство не доставило им обоюдного удовольствия. Могучая мускулатура распирала изнутри тесный, плохо сидящий черный костюм. Казалось, если Гуня сведет спереди руки и напряжет мышцы спины, костюм взорвется по швам, не удержав в себе природную мощь хозяина. Более всего Гломов походил на тракториста, приехавшего в крупный город для участия в телешоу.
   Таня едва успела отступить, иначе Гуня налетел бы на нее. Заметив Таню, Гломов застыл. Он явно куда-то собирался. Появление Тани стало для него неожиданностью.
   – О, привет, Танюха! Ты куда это? Заходить не будешь разве? – сказал он, демонстрируя в улыбке зубы, способные отгрызть по локоть руку любого стоматолога.
   – Я думала вас нет. Мне не открывали, – сказала Таня.
   Гломов насмешливо уставился на раскачивающуюся на проводе кнопку.
   – Ты что, жала на эту штукенцию? – поинтересовался он. – И долго?
   – Долго.
   – А я и сам не знаю зачем она тут висит. На Лысой Горе не звонят. На Лысой Горе барабанят – палками, пятками, головами, кто чем может, – произнес Гломов назидательно.
   Фраза выглядела заученной. Видно, Гуня в разное время озвучивал ее всем своим гостям.
   – Ты порезался, – сказала Таня, взглянув на его щеку.
   Гломов отмахнулся.
   – А, это! Четыре бритвы сломал. Ни одна мою щетину с первого раза не берет, собака такая, – сказал он рассеянно.
   – А зачем брился?
   Гуня ответственно засопел.
   – Ну как?.. Хоть раз в жизни-то надо. Тебе что, Гробка не написала? Мы ну это… завтра сочетаемся.
   – Чем сочетаетесь? – не поняла Таня.
– Ну этим… браком, – сказал Гуня, не столько краснея, сколько ржавея от удовольствия. Для легкого румянца его наждачная кожа была слишком груба.
   Таня все еще не верила. С их курса, насколько она знала, никто еще не завел семью. С другой стороны, Гробыня всегда и во всем ухитрялась быть первой ласточкой.
   – Ты хочешь сказать, что сделал предложение?
   Гуня кивнул с глубоким удовлетворением.
   – Сам додумался?
   – А то как же! Гробка сказала додуматься, ну я и додумался.
   – А ты хочешь?
   Гуня недоуменно моргнул. Он явно не понимал сути вопроса. Это было все равно что спросить кадрового сержанта, хочет ли он идти в атаку. Есть приказ, есть задача, есть цель, а хотеть или не хотеть – это уже что-то мутное и из другой оперы.
   – А почему Гробыня мне до сих пор не позвонила?
   Лучше бы Таня не спрашивала. Гуня относился к тому счастливому типу людей, у которых что на уме, то и на языке.
   – Ну она типа сказала, что ты все равно ничего не подаришь толкового и чего тебя лишний раз нервировать? Лучше тебя в последний момент пригласить, без подготовки, чтобы ты из кожи вон не лезла.
   Внезапно Гуня поморщился и сильно ударил себя кулаком по лбу. Будь у него менее крепкий череп, такой удар легко мог бы закончиться нокаутом. Однако череп у Гуни был феноменальной прочности, как и у Тарараха. Ягунчик, помнится, некогда рассуждал, что произойдет, если из разных концов коридора Тибидохса навстречу друг другу понесутся Гуня и Тарарах и в центре коридора столкнутся лбами.
   – Что случилось?
   – Ой, блин! Меня Гробка прикончит! Я кольца не забрал! – простонал Гломов.
   – Позже заберешь, – легкомысленно сказала Таня.
   Гуня посмотрел на нее с укором, как медведь в зоопарке, которому вместо конфеты бросили пустую скомканную бумажку.
   – Тут это… не получится позже. Через полчаса стемнеет. Они тут на Лысой Горе все крутые, смелые, но ночью родной маме дверь не откроют и любимого котенка на руки не возьмут. Придурки, короче. Сами в эти игры заигрываются, а потом боятся до жути.
   Примерно полторы секунды Гуня топтался на месте, придавая своему могучему телу внутреннее ускорение, а затем развил лихорадочную деятельность.
   – Давай сюда свою гитару! Чего ее таскать? А теперь помчались!.. Я тебя по дороге к Гробке закину! – Гуня занес в дом контрабас, схватил Таню за запястье и понесся как вихрь, сшибая на своем пути все, что не успевало посторониться.
   Пару раз Тане казалось, что ее ноги отрываются от земли, чего Гломов даже не замечал. Гуня был не просто бешеный трактор. Он был бешеный трактор, имеющий четкую цель и забывший отвинченные тормоза в автомастерской.
   По дороге Гломов с Таней не разговаривал. Он даже не оглядывался, а просто летел вперед. Таня сообразила, почему он взял ее за запястье, а не за ладонь. Ладонь Гуня, не заметив, сплющил бы в своей лапище.
   «Лучше бы я на полчаса позже прилетела!» – подумала Таня, когда ее в десятый раз уронили в сугроб и тотчас из него выдернули.
   Они вихрем пронеслись по единственной центральной улице Лысой Горы и свернули туда, где в желтом слежавшемся снегу барахтались длинные облезшие двухэтажные дома. Около одного из них Гуня остановился. В подвал был прокопан длинный наклонный ход-лаз. Проблему с уборкой снега здесь решали просто. Не можешь расчистить – оставь все как есть, а то, что надо, само прокопается.
   Гломов по-хозяйски оглядел Таню, бесцеремонно покрутил ее, как ребенка, отряхнул с одежды снег и, ласково спросив: «Ты готова?», спустил головой вниз в обледеневший лаз.

0

8

Глава 8
   МНОГОГЛАЗКА
   Если в жизни ты сумел отдать больше, чем урвал, – ты прожил жизнь не зря.
Сарданапал Черноморов. Лекции для первокурсников

   Дырка была маленькая, но в самом неудачном месте шланга – там, где он насаживается на трубу. Она шипела и плевалась мокрыми, быстро замерзающими на коже каплями, пахнущими тухлым селедочным бульоном и дешевым табаком. Ванька заметил дырку в самый последний момент, когда, сев на пылесос, стал понемногу выжимать газ.
   Пришлось слезать и ремонтироваться, поглядывая то на заснеженный порт, то на застывшее укоризненным сусликом и облизанное прожекторами здание гостиничного комплекса. Дыру Ванька закрыл свернутым раз в восемь пакетом, который, в свою очередь, обмотал изолентой. На морозе изолента приклеивалась плохо и быстро дубела.
   «Ну ничего! Сойдет и так!» – решил Ванька.
   Ножа у него под рукой не оказалось, и изоленту он перекусил зубами.
   Шланг прорывало второй раз за неделю. Он не выдерживал скверного топлива и таким образом высказывал свое «фи». Ныне он более всего напоминал сухие деревца на вершинах крымских гор, которые толпы туристов украшают ленточками, обрывками пакетов, кусками шпагата и прочими подсобными веревочками в надежде вернуться сюда вновь.
   По-хорошему шланг давно надо было менять, но Ванька относился к тем пользователям техники, которые предпринимают какие-либо «починятельные» действа, лишь когда никакими подручными средствами уже не обойтись.
   Ванька вновь забрался на пылесос, убедился, что прохожих поблизости нет, и стартовал в лиловое небо. Любое неосторожное движение отзывалось болью в изодранной спине и избитом теле. Даже головой, и той приходилось вертеть осторожно – ныла опухшая скула. Глаз почти закрылся, хотя Ванька перед полетом и тер его снегом до тех пор, пока талая влага не потекла за шиворот.
   Интересно, что сказали бы Свеколт и Аббатикова, узнай они, что вместо того, чтобы отлеживаться в гостинице, Валялкин вновь помчался на поиски многоглазки ? Хотя, возможно, ничего бы не сказали. В некромагах любопытство давно отмерло.
   Купол неба, подбитый серебряными шляпками гвоздей, изредка полыхал зарницами. Луну скрывала большая, рыхлая фиолетовая туча, казавшаяся подсвеченной изнутри. Петрозаводск быстро растаял вдали. Ванька держал направление четко на юго-восток. Он смутно ощущал, что многоглазка появится где-то там. Не сейчас, а несколькими часами позже. Пока же ее слабо светящийся робкий стебель только прокапывается сквозь снег, осторожно, точно боясь потревожить, разгребая его хрупкими листьями. Это чувство было подобно легкому, досадливому зуду от комариного укуса. Нечто дразнящее, неуловимое, не позволяющее ни на секунду успокоиться.
   Ванька летел наискось к ветру, обжигавшему ему правую щеку, и прислушивался к себе. Он давно обнаружил, что жизнь его идет вперед толчками или периодами. Был период раннего детства, отца, семьи, устойчивой защищенности; затем период желтой майки и голода, когда он непостижимым образом съел половину продуктов в супемаркете; затем период Тибидохса, первого знакомства с Таней и Ягуном, дружбы с Тарарахом и увлечения магическими зверями; затем любовь, нелепая дуэль с Пуппером, Дубодам, отказ от магаспирантуры и отъезд в глушь к лешакам.
   Каждый период Ванька представлял, как нечто отыгранное и законченное, с точкой в финале. В этом была некая внутренняя определенность и попытка систематизации, основанная на предпосылке, что важным является лишь то, что имеет смысл и оставило ясные воспоминания.
   Обычно Ванька существовал только в последнем периоде. Лишь изредка память пробуждалась и с болезненной яркостью выдавала вспышки из периодов предыдущих. Это бывало, например, при случайных встречах с разными мимолетными знакомыми. Чаще всего такие встречи сопровождались легким недоумением, растерянностью, сознанием, что время повернуло вспять и забуксовало.
   Сейчас же Ванька ощущал, что в глубинах сердца созревает новый период, пока непонятный ему самому. С чем конкретно он будет связан, Ванька не знал. Птенец, бьющийся в скорлупу яйца, не представляет, будет ли он курицей, павлином или орлом. Он знает только одно – надо надеяться и скорлупа должна расколоться. Так и Ванька надеялся, что в новом периоде с ним рядом будет Таня.
   Вот уже несколько месяцев, с тех пор, как Глебом было украдено зеркало Тантала, Ванька упорно сражался с самим собой. Каждый час, каждый миг он с упрямством выкорчевывал из себя Бейбарсова, пустившего в него физически ощущаемые корни. Сливаться с Глебом он не желал. Сопротивляясь, он выдирал из себя Глеба, как выдирают сорняки. Порой это получалось, порой же, когда воля ослабевала, Ванька чувствовал, что душа его начинает зарастать Глебом, как задохнувшийся дачный пруд зарастает сине-зелеными водорослями.
   Изредка он подходил к зеркалу, и ему чудилось, что и в лице его проявляется нечто чуждое, мертвенное, властное. Точно и не его это лицо, а чей-то чуждый дух отпечатался на нем.
   Однажды случилось, что, оказывая помощь попавшей в капкан росомахе, Ванька проникся к ней едкой, равнодушной, незнакомой ему прежде ненавистью. Почему он должен спасать этот кусающийся кусок мяса, который вместо того, чтобы испытывать благодарность, пытается вцепиться ему зубами в ладонь? И обязательно вцепится, если не поберечься. Недаром руки Тарараха до локтей покрыты сеткой шрамов. Да и у него, Ваньки, появляется в среднем по два-три шрама в год. Ванька даже испытал соблазн убить росомаху фронтисом и лишь в последнюю секунду резко отдернул перстень, уводя искру в сторону.
   «Нет, все же странно устроена жизнь! – думал Ванька. – Непропорционально как-то. Почему за добро ты должен получать по морде, за зло же все с тобой носятся, млеют, умиляются твоей внутренней сложности? Может, стоит уступить соблазну, перестать сопротивляться и хотя бы частично сделаться Бейбарсовым? Пустить в себя зло, не то чтобы много, но хотя бы на пять копеек? Просто в профилактических целях?»
   Вот только сердце, чуткое, как стрелка барометра, подсказывало Ваньке, что, приоткрыв дверь злу, уже не удержишь створки. Нельзя чуть-чуть убить, чуть-чуть растоптать, чуть-чуть отравиться цианистым калием или чуть-чуть шагнуть в пропасть. Все эти удовольствия сомнительны и весьма одномоментны.
   Ванька летел уже около двух часов. Мороз был сильнее, чем когда-либо, однако Ванька почти не чувствовал его. К тому что его пальцы одеревенели и едва держат трубу, он относился как к чему-то должному. Побочное сопротивление плоти, не более. Внутреннее нетерпение возрастало, сменяясь кратковременными, согревающими вспышками радости.
   Мысленно Ванька видел, что многоглазка уже пробилась сквозь снег, стебель ее распрямился и теперь выбрасывает хрупкие бутоны. Нижние, обращенные к снегу цветы уже раскрылись. Ни в одну из множества предыдущих ночей поиска Ванька не испытывал ничего подобного. Теперь же он чувствовал, что близок к цели как никогда, и боялся лишь одного – не успеть.
   Тангро, на этот раз не пожелавший забираться в рюкзак, зашевелился под одеждой, требуя, чтобы его выпустили. Ванька удивился, что он проснулся так не вовремя. Обычно во время ночных полетов дракончик мирно спал. Ванька надеялся, что Тангро вновь уснет, однако тот ворочался все энергичнее. Из-под мышки он сунулся было в рукав, но передумал и вылез наружу через более удобное место – через ворот.
   На морозе Тангро не понравилось. Он сердито подышал пламенем, неметко метя в зорким зраком зыркнувшую из мятых туч луну. Спасаясь от холода, Тангро трескуче, как плохо смазанный Карлсон, сорвался с плеча Ваньки и быстро полетел впереди, на три вытянутые руки обгоняя пылесос.
   Ванька добавил газу. Чихая и давясь селедочными головами, пылесос заспешил за дракончиком в тщетной попытке обогнать его. Ванька позвал его свистом, но Тангро не захотел вернуться. Он забирал гораздо правее, чем летел Ванька, к большому без проезжих дорог лесу, который начинался сразу за равниной, изрезанной морщинами оврагов.
   Душа Ваньки разрывалась. Он был убежден, что Тангро уводит его от многоглазки . Что делать? Бросать друга? Или остаться с другом, но без многоглазки ?
   Краткий, но мучительный выбор был сделан в пользу Тангро. «Многоглазку я еще найду, а вот другого Тангро уже не будет», – подумал Ванька.
   Надеясь все же догнать дракончика и перехватить его, Ванька попытался ускориться, но пылесос и без того летел на пределе. Двигатель надрывно закашлялся, и Ванька понял, что еще немного и его разнесет вдребезги разлетевшимся на части пылесосом. Случай не такой уж редкий. Сколько безымянных труб, смычков и метел торчит в лесах, в болотах, в топях, отмечая места последних крушений сотен и сотен магов.
   Ванька поневоле снизил скорость, и Тангро еще сильнее вырвался вперед. Теперь местонахождение дракончика определялось лишь по красным вспышкам из ноздрей. Внезапно красные вспышки куда-то исчезли. Ванька заметался взглядом и наконец обнаружил их, но уже под собой. Тангро снижался.
   Ванька увидел поляну, точно ножницами выстриженную в глухом лесу. Он сбросил газ и завис метрах в ста. То, что ему открылось, было так невероятно, что хмурая логика, пожав плечами, мгновенно забилась под стол, словно видный ученый-материалист, которому явился призрак его дедушки, еще более видного ученого-материалиста.
   «Все же чудо абсолютно объективная, реально существующая категория! Видеть в чуде мистику так же глупо, как язычески поклоняться утюгу», – подумал Ванька.
   Посреди поляны, отблескивая серебром чешуи, в лунном свете сидели Гоярын и шесть его сыновей – Ртутный, Стремительный, Пепельный, Огнеметный, Искристый и Дымный. Сцена идиллическая до невероятия, особенно учитывая, что взрослые драконы-самцы редко питают друг к другу родственные чувства.
   Ванька, представления не имевший, что драконы улетели из Тибидохса во время урагана, снизился. Он был так изумлен, что спрыгнул с еще не севшего пылесоса и, не рассчитав глубину снега, провалился по пояс.
   Семь крупных драконов образовывали идеальный круг. Их морды были повернуты к центру, шеи вытянуты. Казалось, все они трепетно разглядывают нечто маленькое.
   Увязая в снегу, Ванька стал пробираться к драконам. На пылесос, воткнувшийся в сугроб метрах в десяти от него, он даже не оглянулся.
   Драконы не обратили на Ваньку внимания, если не считать Дымного, который, настороженно оглянувшись на него, дрогнул хвостом. Из ноздрей у Дымного вырвалось едкое облако, окутавшее Ваньку с головы до ног. Ванька привычно задержал дыхание. Дымный вечно чадил, как паровоз, отчего, собственно, и получил такое имя.
   Протиснувшись между Дымным и медно-горячим боком Гоярына, на котором, стекая каплями, таял падающий снег, Ванька оказался у драконьих морд. Еще издали он увидел сияние, исходившее из-под снега там, куда неотрывно смотрели драконы. Сияние было голубоватым, прерывистым. Приблизившись, Ванька опустился на четвереньки. Ледяная корка была растоплена до самой земли не то самим сиянием, не то огненным дыханием драконов.
   Там, где снег расступался, из-под земли пробивался слабый тонкий стебель, увенчанный множеством крошечных цветов, которые дрожали как капли росы. Они накапливали лунный свет, разрастались, взрывались весенним всплеском света, и там, где был один цветок, вспыхивали сразу два или три. С каждым мгновением сияние становилось насыщеннее. В неподвижном зимнем, сонном мире многоглазка плескала зарей жизни, полной весенних надежд.
   Не меньше самой многоглазки Ваньку поразило поведение драконов. Обычно нетерпимые друг к другу, вспыльчивые, готовые без повода разорвать друг друга на сотни мелких ящериц, они были непривычно тихими, завороженными. Их массивные морды соприкасались, а дыхание окутывало многоглазку влажным паром.
   «Что это они? Ага! Многоглазка усиливает пламя в угасших драконах. Но Гоярын-то еще не угасший, а его великовозрастные сыновья тем более!» – озадачился Ванька.
   Правда, сразу ему пришло на ум, что дракон угасающий и дракон мерзнущий – явления сходного порядка. Где Гоярыну и его сыновьям было искать тепло в эти лютые морозы, как не у многоглазки ?
   Тангро, благодаря которому Ванька и оказался здесь, носился над многоглазкой , радостно купаясь в ее сиянии. Поначалу Ванька опасался, что Тангро попытается устроить дебош и превратить мирное «заседание» семи драконородственников в гладиаторские бои на приз имени того, кто выживет, но теперь страх ушел. Ванька видел, что лучи многоглазки наполняют драконов несвойственным им миролюбием.
   Ванька протянул руку, но сразу отдернул ее, поняв, что не сможет прикоснуться к трепетной красоте, не повредив ей. Нет! Цветы он возьмет позднее, когда стебель будет втягиваться в землю и бутоны начнут осыпаться. Именно так описывал это в своем лечебнике Аббакум Вытянутый. Кстати, прозвище «Вытянутый» Аббакум получил при обстоятельствах крайне печальных. Перепутав долгую гласную «а» с краткой в заклинании «Ламос козюбрас» , Аббакум вытянулся на 1452 метра и, став тоньше волоса, отбыл из физического мира.
   Ванька забрался на горячую спину Гоярына. Лег на живот, подложил под подбородок руки и стал смотреть на многоглазку . Снег падал большими хлопьями, оседавшими на спине у Ваньки и таявшими на драконьей чешуе. Куртка быстро пропиталась водой, которая при всякой попытке привстать начинала быстро покрываться ледяной коркой.
   «Сказать кому, так не поверят! – размышлял Ванька, сковыривая с себя наледь. – Я наполовину мерзну, наполовину поджариваюсь заживо!»
   Над многоглазкой , там, где исходившие от нее лучи превращали падающий снег в пар, образовался ледяной купол. Из-под прозрачного купола струями бил свет, отблескивающий в глазах драконов и терявшийся в седых еловых вершинах.
   Ванька лежал на шее Гоярына, смотрел на многоглазку и думал, что каждый час жизни – даже самый скучный внешне, вроде ожидания автобуса серым дождливым вечером – посылается для чего-то определенного. Для некоего внутреннего открытия, безумно важного для всего последующего. В жизни нет неважных моментов и скучных кусков, но есть куски запоротые или недопонятые.
//-- * * * --//
   Ближе к рассвету Ванька бережно собрал осыпавшиеся цветы многоглазки в стеклянный пузырек с широким горлышком. Цветы не высохли, но отвердели и походили на прозрачные светящиеся жемчужины.
   Стебель скользнул в землю, вспыхнул и исчез. Судьба цветов взволновала его мало. Спрятав пузырек в карман, Ванька выпрямился и почувствовал, что на него устремлено множество глаз. Гоярын и шесть его сыновей смотрели на него и чего-то ждали. Ждал и Тангро, за ночь успевший примкнуть к стае. Дважды он ненадолго присаживался на шею Гоярыну, и тот, хотя и не проявлял большой радости, не выражал и заметного раздражения.
   В выпуклых глазах драконов Ванька прочитывал странную, почти собачью преданность. Так смотрят уличные псы, когда сердобольная старушка выносит им еду.
   Удивленный Ванька потер лоб. С чего бы это? В привязанности Тангро он не сомневался. Привязанность Гоярына тоже при желании можно было объяснить. Ванька провел в его тибидохском ангаре не меньше времени, чем в своей собственной комнате. Но вот сыновья Гоярына! Эти анархически настроенные «аля-улюки», как характеризовал их Тарарах, даже к Соловью О. Разбойнику относились скорее как к разбойнику, чем как к соловью.
   – Эй! – крикнул Ванька. – Чего вы такие тихие? Замерзли?
   Точно для того, чтобы его разуверить, Дымный засопел, выпустив клуб пара. Искристый ответил брату недовольным тысячеградусным плевком, попавшим по утренней неточности в Ртутного. Ртутный расстроился, что его, сироту казанскую, незаслуженно обидели, и ударил хвостом, но отчего-то не Искристого, а Стремительного. Стремительный захлопал крыльями, как страдающий от блох молодой петух, и укусил Пепельного. Пепельный никого не укусил, но повернулся спиной и, с кроличьей резвостью ударив задними лапами, забросал всех снегом. После чего отскочил и, насмешливо свесив набок морду, вывалил раздвоенный язык.
   Ванька от удивления сел в сугроб. Такую «собачью» технику у драконов он встречал впервые. Хотя Пепельный и раньше выделялся среди детей Гоярына парадоксальностью своего мышления. Те были заурядные дуболомы, Пепельный же был в драконьем смысле почти поэт.
   Среди прочих снег попал и на папу-Гоярына. Папа-Гоярын заревел, как корабельная сирена, вскинул морду и, успокаивая молодняк, выпустил в небо длинную, расширяющуюся струю пламени. «Аля-улюки» притихли, но не раньше, чем немного попинали Пепельного хвостами и чуток прожарили его пламенем.
   – Эй-эй! Хватит! А ну прекращайте! – заорал Ванька, ласточкой ныряя в сугроб, чтобы не попасть под случайную струю огня.
   Услышав его голос, все драконы, включая Тангро, вновь преданно уставились на Ваньку, всем своим видом демонстрируя, что готовы следовать за ним хоть на край света. Проследив направление их взглядов, Ванька увидел, что они устремлены ему на грудь – на карман, куда он недавно спрятал пузырек с осыпавшимися цветами многоглазки .
   – Все с вами ясно! Пока у меня многоглазка, вы от меня не отстанете! Ведь так? Что ж, тем лучше! Полетели-ка в Тибидохс! Там вас ожидает ртуть! – сказал Ванька вслух.
   Услышав знакомое слово, драконы нетерпеливо захлопали крыльями.
   Ванька сел на пылесос и попытался взлететь. Раз за разом он старательно произносил Тикалус плетутс . Кольцо послушно выстреливало искру. Пылесос вздрагивал, поднимался на метр-два и… вновь обрушивался в сугроб. Наконец Ванька догадался открутить крышку и заглянул в бак. Так и есть! За ночь, проведенную на морозе, «горюче-смазочный» бульон превратился в большой кусок льда со вмерзшими селедочными головами.
   – Иди сюда! Поработаешь переносным огнеметом! – крикнул Ванька, свистом приманивая Тангро.
   Растопив с помощью переносного огнемета по имени Тангро вонючую смесь, Ванька стал накручивать на пылесос крышку. Он почти закончил, когда Пепельного вновь укусила зубастая муза драконьего вдохновения. Пепельный подкрался боком к Ртутному и, точно гарпуном, ужалил его острым окончанием своего зазубренного хвоста.
   Ртутный – эта вечно обиженная драконья сиротка! – в ответ ударил Пепельного крылом, его краем задев Ваньку. Когда Ванька, отплевывая талую воду, выбрался из сугроба, первым, что он увидел, был перевернутый бак пылесоса, к которому принюхивались сразу два дракона, одним из которых был неугомонный Пепельный, а другим Огнеметный.
   Огнеметный брезгливо отпрянул. Запах тухлых селедочных голов ему не понравился. Зато Пепельный, как вечный исследователь, уже лакал бульон, проглатывая его вместе со снегом. Немного погодя к нему присоединился вечно голодный Ртутный. Учитывая, что «бульонного» снега совсем уже не осталось, Ртутный в качестве компенсации вознамерился сожрать пылесос.
   Колотя его трубой по ноздрям, Ванька еле вырвал пылесос из драконьей пасти.
   – Вы тут что, все с ума посходили? – завопил он.
   Внятного ответа он не получил. Лишь меланхоличный Дымный грустно исторг из своих недр клуб черного дыма. Перестав размахивать трубой, Ванька сел на помятый драконьими зубами бак и задумался.
   Положение было аховое. Он один. В чаще. Без еды и без топлива для пылесоса. Человеческое жилье далеко, и где искать помощи – непонятно. Можно, конечно, телепортировать, но тогда придется бросать драконов, чего Ванька не собирался делать ни в коем случае.
   – Ну раз другого выхода нет, полечу на Гоярыне! – решил он.
   Ванька уже шагнул к Гоярыну, когда сверху послышался назойливый трескучий звук. Ванька вскинул голову. Еловые ветви отряхнули ему на лицо снежное конфетти. Над Ванькой завис оранжевый пылесос. На пылесосе, закутанная до глаз в красный шарф, сидела обледеневшая статуя.
   – Эгей! Ау! – закричал Ванька, размахивая руками.
   Статуя снизилась.
   – Эй, драконья ферма! Добрый день! Мы люди не местные! Не подскажете, до Арктики далеко? – спросил знакомый голос.
   – ЯГУ-У-УН! – завопил Ванька.
   Статуя свалилась с пылесоса и заключила его в объятия.

0

9

Глава 9
   ПЕРВЫЙ ОТВЕТ НА ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС
   Тело человеческое – свеча. Если свеча прогорит без остатка и перейдет в свет и огонь благих дел, то обретет бессмертие. Если же не будет зажжена, или погаснет, или, изломанную, бросят ее среди мусора, то будет эта свеча просто воск и в час свой смешается с землей.
«Диалоги златокрылых»

   Не успев взвизгнуть, Таня пронеслась по тоннелю, царапая нос о лед, головой распахнула не то форточку, не то дверь и, отплевывая снег, вскочила на ноги. Интуиция подсказывала, что орать на Гломова уже поздно. Все же Таня выпустила бы в лаз искру-другую, если бы знакомый голос за ее спиной не поинтересовался:
   – Что за корсиканские страсти?
   Таня оглянулась. Гробыня стояла перед зеркалом в белом платье невесты. Вокруг нее метался приплюснутый гном с густой шерстью на вытянутых ушах и что-то подправлял, закалывал булавками, подтягивал.
   – Твой жених едва меня не прикончил! Он бежит за кольцами, – с трудом отдышавшись, выговорила Таня.
   Она заметила, что Гробыня нахмурилась, и спохватилась, что выдала Гломова.
   – Куда-куда он бежит? А чем он, интересно, занимался весь день? Мне что, завтра проволочку вокруг пальца обматывать? – крикнула Склепова сердито.
   – На худой конец у вас есть магические, – сказала Таня и вновь наступила на больную мозоль.
   – Магические – это для Сарделькина и Медузии! Пусть отойдут в уголок и меняются кольцами хоть целыми сутками. Я же хочу обычное! Я себя знаю! Если Гробынюшке сейчас не дать самое паршивое колечко, у нее разовьется комплекс и она будет выходить замуж каждые полгода! – отрезала Склепова.
   Гном с мохнатыми ушами тревожно пискнул, подпрыгнул и, проглотив две булавки, ткнул пальцем в угол.
   – Чего ты прыгаешь? – одернула его Гробыня.
   Прежде чем ответить, гном проглотил еще одну булавку.
   – Смотрите! – прошептал он.
   Обереги, прилепленные к стене, плакали восковыми слезами. Доцент Медузия Горгонова не переносила необоснованной иронии в свой адрес. Гном же, как нежить и нежить достаточно внимательная, первым ощутил ее гнев.
   Склепова поспешно извинилась. Обереги перестали таять. Желтые капли застыли на полу. Гном постепенно успокоился и, откашливая булавки, продолжил пританцовывать вокруг Гробыни.
   – Ты же видишь, я тут как привязанная! Встань так, чтобы я тебя видела! Ближе встань – я не кусаюсь, только лягаюсь и плююсь!.. – нетерпеливо обратилась она к Тане.
   Таня подошла и послушно встала рядом. Теперь они отражались в зеркале вместе. Таня в драконбольном комбинезоне и вишневой лыжной шапке, похожая на путешествующий по своим делам сугроб, и свадебно-конфетная Склепова.
   Портняжный гном принялся чихать и морщиться, косясь на Таню.
   – Чего это он приплясывает? – спросила Гробыня, созерцая их совместное отражение.
   – Упырья желчь, должно быть, – предположила Таня, смазавшаяся в дорогу от обморожения.
   – А, ну да! Вонь отвратнейшая, – кивнула Гробыня. – А я, видно, давно к тебе принюхалась! Бедная я, несчастная! Чокнутая конноспортивная сиротка заела мое детство и юность, а я еще приглашаю ее на свадьбу! Кстати, где поздравления?
   Таня поздравила, однако Гробыне этого было мало. Как и Ягун, она любила получать положительные эмоции не чайными ложками и спичечными коробками, а цистернами и вагонами. Хилые капли из крана радости ее никак не устраивали – ей нужен был поток.
   – Ну ты хотя бы удивлена? – спросила она.
   – Еще бы!
   – Все же я решила остановиться на Гуне, хотя, быть может, он не идеал ума и красоты, – заявила Склепова.
   – Я всегда знала, что ты на нем остановишься, – сказала Таня.
   Гробыня нетерпеливо дернула плечом. Она нуждалась в монологе, и робкие Танины вяки ей мешали.
   – Возможно, я стою чуть больше, чем Гуня. Возможно, я умнее, красивее и больше взяла от учебы в Тибидохсе. Ну и что из того? Какое моральное право я имею забить на Гуню и бросить его, зная, что он действительно и без дураков меня любит? Ну брошу я Гуню и найду себе какого-нибудь рокового Душикрысикова, который с демоническим видом будет выщипывать волоски из ноздрей и смазывать детским кремом кубики своего пресса. Да я же над ним непрерывно ржать буду – с утра и до вечера!
   Таня представила себе Глеба, мажущегося детским кремом, и засмеялась. Гробыня умела создавать зрительные образы.
   – А над Гуней с утра до вечера ржать нельзя? – спросила она заинтересованно.
   Склепова энергично замотала головой, отметая такую возможность.
   – Нет! Это абсолютно нереально! Гуня, он весь на поверхности. Никаких непоняток, никакой ложной надутости, никаких разочарований! В этом смысле он как твой Ванька! Каким его сразу увидишь, таким он навсегда и останется. Впечатление не поменяется.
   Таня жадно взглянула на нее. Она надеялась услышать от Склеповой что-то еще про Ваньку, однако мысль Гробыни уже пронеслась дальше. Она осой носилась вокруг Гуни, зорко оценивая его достоинства и недостатки.
   – В Гломе, в отличие от Пинаймушкина и Гуси Покера, нет ни капли самолюбования! Да и пресса, если разобраться, тоже нет! Он, когда в зеркало случайно заглядывает, сам удивляется, кто это там отразился! Я отвечаю! У меня на такие вещи глаз-алмаз! – Гробыня хихикнула.
   – Что, серьезно?
   – Говорю тебе, что отвечаю! Гуня так устроен, что ничего постороннего вокруг себя не замечает. У него взгляд, как подзорная труба. Различает только маленький кусок пространства, зато подробно, и в этом куске у него я!.. Ну разве не ценно? Ай! Что ты делаешь, больной?
   Склепова гневно уставилась на гнома, случайно уколовшего ее булавкой.
   – Вы вертитесь! Я так отказываюсь работать! – пискляво пожаловался гном.
   – Ты уже два часа как отказываешься работать! Закругляйся! Ты утыкал меня булавками как чудовище Франкенштейна! – брякнула Гробыня.
   Гном отскочил. Как регулярно происходило с гномами в минуты обид, щеки у него стали раздуваться, голова пухнуть, уши пунцоветь, а сам гном отрываться от пола. Умная Гробыня поспешно сменила гнев на милость.
   – Ну все-все! Упакуй мне мои слова в коробочку – я беру их назад! – сказала она, ласково касаясь плеча портного. – У тебя же все уже готово? Сможешь закончить без меня? Я же знаю, ты гений! Я с негениями не связываюсь.
   Гном, помедлив, кивнул. Он еще дулся, но ноги уже не отделялись от пола, а уши из пунцовых стали умеренно розовыми. Таня поняла, что сражение выиграно.
   Гробыня наскоро договорилась с гномом, что он пришлет платье завтра утром, переоделась и за локоть потянула Таню к ледяному лазу.
   Назад они возвращались в сумерках. В подворотнях уже кучковались подозрительные тени. Круглая луна выкатывалась из-за туч, точно подглядывающий глаз с бельмом. Где-то в сизом лесочке за болотом, в густой снежной сини выл волк. В его вое смутно проскакивало что-то узнаваемо человечье.
   Кто-то решительно встал у них на пути.
   – Девушки! Не остановитесь на минутку? Разговор есть!
   Гробыня не глядя отмахнулась. Это был вышедший на охоту мертвяк, а с ними не заговаривают.
   Лишь рухнув на диван в гостиной у Гробыни, Таня ощутила себя уютно и безопасно. Утробные звуки улицы остались снаружи.
   – А где будет свадьба? – спросила Таня.
   – Ты не поверишь. В Москве, – ответила Склепова со смешком.
   – Почему?
   – А где еще? В Тибидохсе слишком пафосно. Всякие Гуги придут в париках, Медузия будет сверкать глазищами, а Недолеченная Дама заботливо поправлять мужу кинжальчики… Нет, такой свадьбы я не перенесу.
   – А если на Лысой Горе?
   Гробыня фыркнула.
   – И ты туда же? На Лысой Горе все Гуня рвался отмечать. Для него свадьба без драки – даром потраченное время. Ну я, понятно, его притормозила. Для меня Лысая Гора – это слишком брутально. Сама выходи замуж на Лысой Горе! Я – пас! Ты хоть обряд знаешь?
   – Нет.
   – Оно и видно. Я подумала, пусть лучше нас зарегистрирует сонная тетка в лопухоидном загсе, чем тут припадочный ведьмак, приплясывая, будет водить нас вокруг костра с осиновыми дровами, а потом перережет горло волку и обрызгает нас его кровью.
   – Неужели все так гадко?
   – А ты как хотела? «Объявляю вас мужем и женой? Топайте в гражданскую ячейку общества и чтоб все было культурно?»
   – И светлые маги так? – усомнилась Таня.
   – У светлых магов суть та же, только чуть помягче, размытая такая. Вместо собаки то ли птица, то ли рыба. Причем они покрывают ее тряпочкой, чтоб не видно было, кого в жертву приносят. Типа что не видно, того нет! – Склепова нервно расхохоталась.
   Гибко, как пантера, она вспрыгнула на диван, легла животом на его спинку и заглянула Тане в лицо. Совсем близко Таня увидела ее кошачьи, вкрадчивые, разного размера и цвета глаза.
   – Да ты, видно, еще не врубилась, Гротти, в какие игры мы играем. Что темные маги, что светлые – одинаковая декорация. Всякие битвы между нами – это битвы зла со злом. Без исключений. Тот, кто позволил себе забыть об этом, – тот уже одурачен.
   Гробыня облизала губы, а потом вдруг сердито и быстро, точно мстя ему за что-то, куснула диван.
   – Я тут на этой Лысой Горе на таких уродов конченых насмотрелась, что хоть стекло жуй и ртутью из градусников запивай. Темные маги – это уроды явные и неприкрытые. У каждого на лбу написано: «Стою пять дырок от бублика, но сдачи не даю». А белые маги – это уроды с вывертом. Вроде как маскируются, а сами в помойке на метр глубже сидят. Темные маги хоть кончиком носа иногда из помойки выныривают свежего воздуха глотнуть, а эти вообще никогда.
   Таня встала. Разговор ей не нравился. Существуют темы, которых надо избегать, потому что обсуждение их само по себе тупиково. За обсуждением и выводом должны следовать какие-то исправляющие действия. Если же действий нет, то пустая болтовня становится вдвойне преступной. Раньше-то многие поступки были неосознанными, а теперь получается, что и этой отговорки нет.
   – А в Москве где праздновать будете? Москва большая, – спросила Таня.
   Продолжая лежать на животе и вжиматься щекой в спинку дивана, Склепова сказала половинкой рта:
   – Понятия не имею где.
   Таня не поверила, что такое возможно.
   – Как это?
   – Я себя знаю. Сама бы я никогда не определилась. Мне бы все казалось не то, убого, нелепо, смешно. А раз так, то лучше поручить дело тому, кто заведомо сделает все неправильно. Тогда я морально всегда найду оправдание, почему все сорвалось, а сама буду как бы не виновата. А раз не виновата, то и моральное самобичевание отменяется. Не знаю, понимаешь ты меня или я слишком путано все объяснила? – Гробыня почти просительно взглянула на Таню.
   Таня заверила, что понимает. Она и сама нередко прибегала к подобному методу. Переложение ответственности – любимейшая из внутренних женских игр, конкурирующая разве только с игрой в «какая я несчастная».
   Хотя торжественных событий в жизни у Тани было мало, она интуитивно ощущала, что праздники нельзя готовить. Они тогда обязательно сорвутся. С другой стороны, если их совсем не готовить – они сорвутся вдвойне. Поэтому лучше все же подготовиться, но слегка, еле-еле, двумя-тремя штрихами. Такое вложение эмоциональных усилий самое правильное.
   – И кому ты поручила? – спросила Таня с живым интересом.
   Гробыня помедлила, смакуя паузу.
   – Семь-Пень-Дыру и Жикину.
   Таня расхохоталась. Более нелепого выбора существовать просто не могло.
   – КОМУ?
   – Ну да! Именно им! – радостно подтвердила Гробыня. – Дыр, сама знаешь, папахен общемирового жмотства, а Жикин такой весь с распальцовочкой. Типа «принесите мне товарную накладную на йогурт, который вы называете сегодняшним». Мне жутко интересно, что они вдвоем смогут выбрать.
   Внезапно вспомнив, что она целый день ничего не ела, Таня стала распаковывать скатерть-самобранку, но Склепова не позволила ей этого сделать.
   – Погоди, давай чего-нибудь нормальное приготовим! Мне надо покормить моего супружника! А то он сейчас придет злой и сердитый и раздумает жениться. Что я тогда буду делать? Можно, конечно, пойти по стопам Гризианы, которая накопает себе молодых мужей на любом кладбище, но это не мой вариант. Только и останется, что объявления в газетку писать: «Красивая умная девушка с разными глазами, одинаковыми ногами, с чувством юмора и без вредных привычек мечтает познакомиться со скромным миллионером аналогичных качеств. Инфантилам просьба не беспокоиться».
   «Нормальной едой», с точки зрения Гробыни, оказались бутерброды и жареная картошка с луком. Причем картошку, видимо, готовил с утра Гуня, потому что Склепова, прежде чем разогреть, долго искала ее по сковородкам и кастрюлям.
   – Понимаешь, тут какая штука, – продолжала Гробыня, обожавшая без перехода возвращаться к прерванным разговорам. – Огромный плюс моего Глома в том, что он постоянный. Он любит меня не потому, что у меня есть какие-то качества – красота, нос, волосы, талант готовить яичницу при отсутствии яиц и так далее, а просто потому что я – это я. Отруби мне ноги, отпили руки, он все равно будет меня любить. Ну прямо как тебя твой Валялкин. Только Гуня – он как большой пес. Любит неосознанно, на автопилоте, сам не зная, как это качество называется, а Ванька все же малость посложнее. У него и психология какая-то есть, и зверушек любит!
– Сковорода, между прочим, тяжелая! – предупредила Таня, которой ленивая Гробыня успела передоверить доведение до ума картошки.
   Склепова на всякий случай отодвинулась.
   – Кстати, как у тебя с Взбивайсметанкиным? – коварно поинтересовалась она.
   – Никак, – коротко ответила Таня.
   – И хорошо, что никак. Какой-то он чужерожный. Не чужеродный, а именно чужерожный… Чем больше о нем думаю, тем чаще это слово вертится, – кивнула Гробыня.
   Тане стало досадно. Одно дело самой сомневаться в Глебе, и совсем другое, когда за это берется кто-то, кого ты об этом не просишь, а молча его поощряешь. Второй вариант где-то сродни предательству.
   – Глеб меня любит, – сказала она.
   Склепова покрутила у виска пальцем.
   – Любит? Отрывайхвостиков? В его сердечный словарик такого слова еще не завезли! Страсти, одержимости – да, этого в нем сколько влезет. Однако одержимости до любви, как жирафу до компактности. Любовь греет, а не испепеляет. Если после какого-нибудь человека у тебя муторно и пусто на душе, если он и сам запутался и тебя запутывает, то надо вытрусить себя от дури, как старый половичок от пыли. Думаешь, мне никогда не попадаются на пути такие конфетные красавчики? Да целыми дивизиями! И все равно старина Глом морально выше каждого на этаж.
   В кирпичной стене что-то глухо загудело. Сквозь стену в комнату вшагнул только что помянутый «старина Глом». Что-то пропыхтел, кивнул Тане, не то улыбнулся, не то оскалился любимой девушке и тяжело плюхнулся в кресло перед зудильником. Пока он ворочался, зудильник, зная пристрастия хозяина, сам настроился на бокс.
   – Ну что, будущий супружник, принес маме-птичке червячка? – спросила Гробыня.
   Гломов разжал ладонь, показывая ей кольца. Гробыня одобрительно кивнула и точно кинжалом ткнула его в бок длинным бутербродом с сыром. Таня уже обнаружила, что бутерброды для кормления Гломова она резала не поперек, а вдоль батона.
   – Что у тебя с рукой? – проворковала Склепова.
   – Где? – Гломов непонимающе взглянул на ладонь. Две костяшки были ободраны. – А, ерунда! Маньяк один не въехал, что наличие окровавленного топора в руке не дает права хамить.
   Сразу после ужина Гробыня выключила зудильник и заявила, что все хором идут спать. Правда, перед этим с щеткой в зубах она еще побегала по комнате, давясь пастой, одновременно разговаривая и сплевывая в цветочные горшки.
   – Погоди! – вспомнив о поручении Сарданапала, Таня показала Гробыне пустой кулак.
   – Что это такое? – спросила она.
   Склепова, занятая болтовней, с усилием сфокусировала взгляд на ее руке.
   – Мю-ю-ж! – вытянув губы трубочкой, крикнула она. – Эй, мю-ю-юж! Хочешь хохму? Гроттер мне кулаком грозит! Топай сюда – заступаться будешь!
   Гуня был так напуган, что заступаться не стал. Таня спохватилась, что задала вопрос неверно, и надо было спросить не «что это такое?», а «что у меня в руке»?
   – Что у меня в руке ? – спросила она.
   – Мое кольцо, – не раздумывая, отвечала Гробыня. – Я уже пять минут пытаюсь вспомнить, куда его сунула? А так как искать мне лень, то я предпочитаю думать, что его кто-нибудь спер.
   – А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось? – честно задала Таня второй обязательный вопрос.
   – Я те выброшу! А ну давай его сюда! – завопила Гробыня.
   Таня разжала руку и показала ей пустую ладонь. Склепова посмотрела вначале на ладонь, потом на Таню, потом снова на ладонь, вздохнула и покрутила у виска пальцем.
   – Ну все, Гротти! Марш баиньки на свой диванчик! День был блинный… тьфу… длинный… Мой мозг выдает еще какие-то вспышки и искры, но зажигание уже не схватывает! – сказала она, зевая до щелчка в челюстях.

0

10

Глава 10
   ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ КРЕТИНИЗМ И ТУПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА
   Первую половину жизни человек тратит, придумывая для себя отговорки и самооправдания. Вторую же половину пытается понять, почему они не сработали.
Великая Зуби

   – Что главное для мага? Для мага главное – не страдать географическим кретинизмом! Если же он им уже страдает, ему нужна тупографическая карта! – заявил Ягун, извлекая из перчатки одеревеневший нос.
   Таким образом, засовывая в перчатку нос и выдыхая теплый воздух, играющий комментатор пытался спасти нос от обморожения. Ванька промолчал, сохраняя тепло.
   Он ощущал себя сугробом, которому вздумалось постранствовать для собственного удовольствия. Они с Ягуном летели впереди. За ними, двумя сотнями метров выше, следовал клин из восьми драконов.
   Правда, видны были только семь. Крошечного Тангро, пристроившегося в центре клина сразу за вожаком, сумел бы разглядеть только мидийский лучник. К Ваньке Тангро почти не подлетал, ощущая себя частью большого драконьего сообщества.
   Ваньке уже ясно было, что Ягун сбился с пути. Сюда-то он долетел, настроившись на мысли Ваньки, а обратно этот способ уже не срабатывал. Грааль Гардарика препятствовала Ягуну поймать мысли кого-нибудь из тибидохцев. Использовать же заклинание нити Ариадны мешали сплошные облака.
   Ягун ворчал и ругал дебильную облачность, дебильную магию и дебильную погоду. Для Ваньки это было не в диковинку. Когда играющий комментатор злился, дебилами у него вечно оказывались все, кроме самого Ягуна.
   – Давай положимся на драконов! У них чутье, – предложил Ванька, когда Ягун с кучей отговорок наконец признал, что заблудился.
   Они снизились и медленно двигались на небольшой высоте.
   – Чутье-то чутьем. Но и лебеди не каждый день на юг мотаются. Откуда мы знаем, когда драконам надоест разминать крылышки? Может, через две недели? – огрызнулся Ягун.
   – А если связаться с Таней по зудильнику? Она проскочит сквозь Гардарику , ты настроишься на ее мысли и поймешь куда лететь!
   – Дохлый номер! Таньки в Тибидохсе нет, – замотал головой Ягун.
   – А где она?
   – Сарданапал куда-то услал. Можно, конечно, Катьке звякнуть, но она на меня, во-первых, дуется, а во-вторых… гм… неважно.
   Ванька догадался: Ягун не хочет, чтобы в Тибидохсе узнали, что он, король дальних перелетов, сбился с пути.
   – Давай Пипенцию дернем! Она нам Бульона через гардарику вышлет! – заявил наконец Ягун.
   – А Пипенции ты не боишься?
   – Пипенция – клад. Она все мгновенно забывает, что не про нее! Проверенный вариант! – радостно хихикнул Ягун, пытаясь выудить из-под куртки зудильник.
   Что-то со свистом рассекло воздух. Дорогу им преградила длинная четырехугольная тень. Пришлось резко тормозить. Едва не улетев с обледеневшего пылесоса, Ванька обнаружил перед собой склеп Магщества Продрыглых Магций.
   Над склепом завывала сирена проблескового ужаса. В синих всполохах было видно, что сглаздаматчики держат их на прицеле, а пепелометчик, шипя на помощника, спешно разворачивает короткий ствол. Круглоголовый боевой маг, напротив, упорно смотрит не на них, а в свой шар. Верный признак, что ожидает только приказа.
   – Поднять фаш рукк! Никаких таких искров! – в рупор приказал магфицер.
   Он был немолодой, печальный, с короткими седыми усами и пористым носом умеренно употребляющего алкоголика. Ягун как телепат мгновенно определил, что зовут его Людвиг Минелли. Немец с итальянскими корнями, служит в дислоцированных в Европе частях Магщества.
   – Вы что оглохнуть уши от серный пробокк? Поднять рукк, чтобы мы быть в возможность зреть фаш перстни! – вновь рявкнул магфицер. Судя по деревянности его речи, он обучался русскому в позднем возрасте методом магического зомбирования.
   Склеп завис так близко, что Ваньке почудилось, будто ветер донес до него каплю кислой слюны. Пепелометчик наконец развернул ствол. Он был еще зеленый, с коротким темным ежиком волос, стрелкой наползавших на низкий лоб. В круглых глазах читалось бешеное желание пальнуть.
   Сглаздаматчики тоже вели себя напряженно. Пальцы дрожали на курках. Крайний левый сглаздаматчик ощутимо нервничал, что проявлялось в заметном дрожании ствола. Причем выцеливали все только Ваньку. В Ягуна целился один помощник пепелометчика, да и то из карманного двухзарядного сглаздалета , равного по мощности искрису фронтису .
   – Поднять фаш рукк, я изрекнуть! – повторно взвизгнул магфицер. Его седые усы подпрыгнули, атаковав снизу нос.
   Ванька понял, что если не послушается, то секунды через три поднимать будет уже нечего. Пришлось подчиниться.
   – И фаш друкк тоже пусть поднимет рукк! – приказал магфицер.
   – Еще чего! – буркнул Ягун, но, заметив, что на него перевели ствол пепеломета, смирился. Он уже просчитал, что газануть не удастся. Петля пепла подсечет пылесос раньше, чем он успеет развернуться. Боевой маг же позаботится, чтобы заклинание Ягуна не сработало. С усиливающим шаром в руках это не сложно, так как шар сильнее кольца. Да и Ванькин пылесос, увы, способен участвовать только в ветеранских гонках на приз дома престарелых.
   Людвиг Минелли всмотрелся в Ваньку и озабоченно произнес:
   – Перстень я видеть! Зер гуд! А где фашш тросточка?
   Стоило ему упомянуть про тросточку, как сглаздаматчики вновь прильнули к прицелам.
   – Да нет у меня никакой трости! – с досадой сказал Ванька, догадавшийся уже в чем дело. Ох уж это зеркало Тантала!
   – Здесь, между прочим, Россия! Чего тут забыли склепы Магщества? – громко спросил Ягун, который даже в плену не умел сидеть тихо.
   Он уже пересчитал противников глазами. Магфицер, пепелометчик с помощником, боевой маг и три сглаздаматчика. Итого, семь – нечетное число. Ягун почти уже произнес экспроприациум магистикус , когда вдруг сообразил, что, включая Ваньку, магов рядом восемь, а это означает, что он рискует остаться без перстня.
   – Мы получать необходимый аккредитаций от Безcмордник Костчеев! – произнес Минелли, тщательно проговаривая бессмысленные для него звуки иностранного имени. – Он разрешил нам патрулировать и искать Клепп Пей-Фарш! Кто из фас есть Клепп Пей-Фарш?
   – Никто, – сказал Ванька, про себя подумав, что фамилия Пей-Фарш подходит Бейбарсову ничуть не меньше собственной.
   Людвиг Минелли недоверчиво покачал головой. В его сознании уже составился отчет, начинавшийся со слов: «Людвиг Минелли, магйор, с риском для жизни задержал опасного международного магориста».
   – Фы есть меня обманыфать! Мы располагать факт, что фы есть он! Фот он – наш факт! – произнес он.
   В его вытянутой руке Ванька увидел нечто вроде флюгера в форме человеческой ладони. Стрелка флюгера – металлический указательный палец – была нацелена точно в грудь Ваньке. Она непрерывно вспыхивала и издавала вой.
   – Мой дадчик показывать, что Блопп Мой-Фарш и фы есть один лицо! – выпалил магфицер, вновь забывая чужеродное для европейского слуха имя.
   «Людвиг Минелли, магйор, уничтожил международного магориста Мой-Фарша при попытке к бегству», – мысленно прикинул он, однако остался недоволен. Если этот полоумный пепелометчик пальнет, то от Мой-Фарша и праха не останется. Кто потом поверит, что Блопп был в его руках? Нет, все же лучше взять живым.
   – Разве я похож на Бейбарсова? – спросил Ванька.
   Ответ магфицера прозвучал неожиданно логично.
   – Нам изфестно, что Хлепп Пой-Марш ранен, а фы есть похож на дохляк из камнедробилка! Мы арестофываем фас дфоих! Пусть начальство расфирает, почему дадчик показаль на фас!
   – Откуда вы знаете, что Бейбарсов ранен? Я никому об этом не говорил! – не удержавшись, спросил Ванька и тотчас спохватился, что этим нелепым вопросом как минимум признал, что видится с опасным преступником, находящимся в международном розыске.
   – О, фы есть осведомлен?.. Зер гуд! – умилился магфицер.
   Служебный отчет в его голове мгновенно принял следующую форму:
   «Людвиг Минелли, магйор (нет, уже магковник!), задержал сообщников международного магориста и раскрыл международную магористическую сеть».
   – Нам сказать об этом упырь! Позвониль в Магщество по телефон доверий! О да! Он есть образцовый гражданин! Мой мама тоже всегда осведомлять маглиций, когда сосед играль на скрипка после десять вечер! Как это называться по-русски?
   – Стучать, – подсказал Ванька.
   – О, да-да! Настукивать! – Людвиг Минелли моргнул, затопленный родственными чувствами.
   Родственные чувства, однако, не помешали ему наблюдать за экипажем. Заметив, что ствол у одного из сглаздаматчиков отклонился, он пальчиком заботливо навел его на грудь Ваньке.
   – Разве упыри и маги из Магщества – заодно? – шепнул Ягун Ваньке.
   – Обычно нет. Но когда нужно выступить против русских, то заодно. Упыри – это те, кем они заселили бы нашу землю, если бы им удалось нас уничтожить, – пояснил Ванька.
   – Арестмэны! Возмолкните! Не перебалтываться между два себе! – гневно крикнул Минелли.
   – И как интересно фы нас заберете? Погрузите в сфой склеп-п-п? – передразнил Ягун, успевший прикинуть, что в склеп Магщества они с Ванькой точно не помещаются. Тот и так уже был нагружен под завязку.
   Пепелометчик мерзко ухмыльнулся. Он явно знал правильный ответ. Людвиг Минелли сунул руку под скамейку и достал два ошейника. Они были похожи на собачьи, с повернутыми внутрь шипами.
   – Фы сами полетите за нами, когда мы наденем фам это! Это есть ошейниг, полный подчинений, – сказал он ласково. – Поднимите голофу, Клепп… э-э… нефажно, как ви себя называль!
   – Это вы поднимите голову! – мягко посоветовал Ванька, который уже около минуты незаметно наблюдал за чем-то, происходящим наверху.
   Магфицер недоверчиво вскинул голову. Над ними кружили Гоярын и шесть его сыновей. Драконы зависают на одном месте плохо. Они для этого слишком тяжелые. Между ними шмелем метался Тангро.
   Усы Людвига подпрыгнули и провисли, как у запорожского казака, который только что написал письмо султану и теперь в задумчивости, не написать ли продолжение. Ванька с удовольствием уверился, что Людвиг Минелли относится к числу тех, кто предпочитает наблюдать за драконами через толстый и надежный купол магического поля, а то и вообще по зудильнику.
   – Проклятий! Что делать тут драконы?
   – Летают, – пояснил Ванька.
   – О да! Мы видеть! Но почему фы думаль, что они фам помогать?
   Отвечать Ванька не стал. Во всяком случае, словами.
   В Тибидохсе Ванька не раз по просьбе Соловья отрабатывал с Гоярыном команды, которые могли пригодиться на драконболе. Уникальность команд состояла в том, что они отдавались не голосом, но неприметным движением пальцев. Зрение у драконов достаточно острое, чтобы на расстоянии метров в сорок разглядеть усики у муравья, не говоря уже о почти незаметном для других жесте.
   Вот и сейчас Ванька быстро открыл кулак и тотчас его сжал. Эта команда означала «предупреждающий огонь». Гоярын мгновенно выдохнул пламя. Отвесная стена огня прошла в десяти сантиметрах от склепа Магщества.
   В магическом спецназе этот метод называется: «огненный веер и две тумбаретки». Почему «веер» Ванька понимал и раньше, а вот почему «тумбаретки» разобрался только теперь. Первая и последняя вспышка Гоярына были почти четырехугольными – точно Гоярын ставил две точки: начальную и завершающую.
   Людвиг Минелли позеленел. Служащие Магщества все до единого прагматики. Прагматизм же учит, что на работе не умирают, особенно незадолго до желанной пенсии, когда можно спокойно посидеть в подвальчике с большим бокалом баварского пива и тремя поджаристыми венскими колбасками.
   А вот глупой молодежи не понять таких радостей! Ей все битвы подавай! Пепелометчик стал быстро разворачивать пепеломет, пытаясь взять на прицел Гоярына. Людвиг вцепился ему в руку. У него хватило ума сообразить, что если пепеломет выстрелит, то только один раз, после чего канцелярия смело сможет записать в некрологе: «Людвиг Минелли, магйор. Прожарен русским драконом. Погиб при исполнении».
   «Э-э, нет! А как же венские колбаски?» – внутренне взбунтовался бедняга.
   – Не стрелять! – завопил магйор Минелли, больше прочих опасаясь прихрамывающего на все извилины пепелометчика. Давно надо было написать рапорт, чтобы этого остолопа куда-нибудь перевели.
   – Полетели! Мне холодно! – устало сказал Ванька Ягуну.
   Убедившись, что стволы сглаздаматов опустились, а боевой маг наконец оторвался от шара, Ягун неторопливо развернулся и последовал за Ванькой. Перед этим он потрудился забрать у Людвига Минелли голосящий датчик в форме человеческой ладони с вытянутым пальцем.
   Когда драконы, вытянувшись клином, направились за ними, пепелометчик вновь схватился за свою адскую машинку, однако Людвиг сердито толкнул его локтем. Нет, ну вы видели! Не терпится парню сыграть в ящик! Тут надо иначе, строго по инструкции.
   – Дай-ка мне свой зудильник! Свяжись с центром! – велел он боевому магу.
   «Людвиг Минелли, магйор. Вступил в неравный бой с русскими магористами, усиленными неполным отделением драконов. Попал под интенсивный обстрел. Вызвал подмогу, которая и задержала магористов», – прикинул он.
   Внезапно боевой маг издал горлом предупреждающий звук. Минелли уже протянул за зудильником руку, когда что-то зашевелилось у него на коленях. Он озадаченно посмотрел вниз и увидел мелкого, не крупнее котенка дракончика, старательно выцеливающего его любимые усы. В следующий миг Тангро дохнул – впрочем, весьма скромно, чтобы не опалить кожу, – и усов у Людвига Минелли не стало.
   Это было уже слишком. Минелли завопил и ласточкой выпрыгнул из склепа, повиснув на платке-парашюте. Тангро сделал вокруг него круг почета и удалился.
   – А без усов вы моложавее! Военное бритье! Поджигаешь щетину, после чего быстро тушишь ее полотенцем, – издали крикнул ему сделавший петлю Ягун.
   Людвиг Минелли не прислушивался, что кричит ему этот сумасшедший русский. Покачиваясь на платке-парашюте, он деловито опускался в сугроб, прикидывая:
   «Людвиг Минелли, магйор, ранен при попытке героического задержания некромага Клебба и его сообщников. Получил денежное пособие в связи с утратой здоровья и психологическим шоком. Награжден орденом Орла третьей степени. Отправлен в шестимесячный отпуск на Гавайские острова».
   Что ж, тоже неплохо! В конце концов, правильно гласит армейская поговорка: не того хвалят, кто заколол вилкой великана, но того, кто упомянул об этом в рапорте.
//-- * * * --//
   Через час Ягун окончательно уверился, что погони за ним и нет. Драконы вели себя спокойно. Тангро, давно настигший их, не захотел лететь в хвосте и пристроился позади Гоярына, как второй дублирующий вожак.
   – А Хлепп Шагом-Марш – это сильно! Мощная творческая жилка у парня! – в голосе у играющего комментатора сквозили ревнивые нотки. Он не знал, как Людвиг Минелли любил составлять отчеты, что не могло не развить его способности.
   – Он не называл его Хлепп Шагом-Марш! – поправил Ванька.
   – А как называл?
   – Максимум Хлепп. Шагом-Марш – это уже ты, – поправил его Ванька.
   – Что, в самом деле я? – умилился внук Ягге. – То-то я гляжу, что мне понравилось!
   – Слушай, прости меня! Я тут все себя грызу! Из-за меня у тебя будут неприятности! – извинился Ванька.
   – Неприятности? – не понял Ягун. – Ты о чем?
   – Ну как? Мы не подчинились приказу, улетели от склепа Магщества, обстреляли его.
   Играющий комментатор возмущенно повернулся к нему всем корпусом.
   – Кто обстрелял? Мы? Не искажайте факты, господин маечник! Мы вели себя послушно, как мальчики-зайчики. Не нападали, остановились, когда нас вежливо попросили! Ты только сказал этому усатому: «Поднимите голову!» Команду Гоярыну ты не подавал – во всяком случае, вслух. Придраться можно только к тому, что мы улетели от склепа Магщества, ну и чего дальше? Не знаю, как ты, но я умчался, потому что испугался драконов и полетел звать на помощь маглицию!
   – Но тогда получается, что виноваты драконы! Нет, я так не согласен!
   – Я тебя умоляю! На драконов никто в Магществе не взбухнет. Себе дороже станет. На Западе полно всяких обществ защиты зверушек. Там муху в кафе газетой прихлопнешь – тебя обвинят в садизме и надругательстве над трупом! Все, тема закрыта, забита гвоздями и завинчена шурупами! – оборвал его Ягун.
   Ванька кивнул, хотя и не разделял оптимизма. Флюгер в форме ладони, который комментатор оставил у себя как трофей, продолжал противно верещать, ябеднически указывая на Ваньку кованым пальцем.
   В душе у Ваньки все взбунтовалось от обиды. За что? Ему захотелось отобрать у Ягуна эту ладонь и зашвырнуть в первое попавшееся болото. Остановила его лишь мысль, что злиться на глупый прибор бесполезно. Эта настроенная на конкретного человека железка ни в чем не виновата. Она только свидетельство того, что судьба его и судьба Бейбарсова связаны. Яд личности Глеба, впрыснутый в Ваньку зеркалом Тантала, продолжает разъедать его.
   Тем временем Ягун, в сознании которого любая забота удерживалась не дольше, чем мокрый обмылок на закругленном краю ванны, уже рассуждал о Лотковой. Это задумавшийся о чем-то Ванька обнаружил не сразу, а лишь когда Ягун был уже где-то на середине фразы.
   – …мы с ней оба буки, и это тупик для развития отношений. Надо, чтобы один был бука, а другой, к примеру, бяка. Понимаешь, всякие отношения имеют свою скорость утраты совершенства. Это как новый пылесос. Вначале он такой сияющий, хромированный – прям бы расцеловал и съел. Но вот прошел год, появилась первая царапина. Теперь это просто надежный, довольно новый, спокойно-любимый пылесос. Еще через год спокойно-любимый пылесос превращается в рабочую лошадку, и так до тех пор, пока не докатится до постылой машины.
   – Да не лезь ты со своими пылесосами! Ты что, разлюбил Катю? – резко оборвал Ванька.
   Его конкретный, не любивший лишних абстракций, слух уловил в путаных рассуждениях Ягуна внутреннюю трещину. Играющий комментатор забеспокоился.
   – Ну нет, почему? Я и мизинца ее не стою. Просто чего она все время давит, как танк? Все эти фокусы, истерики… Мне же неприятно. Я ведь могу в сторонку отойти и под гусеницей бутылочку с зажигательной смесью забыть! – сказал он.
   Ванька вскинул голову, отыскивая между драконами Тангро.
   – Да ну вас! Вы с Катькой просто два эгоиста. А как поступает эгоист, когда ему дают кашу с изюмом? Сразу выковыривает из нее весь изюм! Вот и вы повыковыривали друг у друга изюм, а теперь и каша вам противная, и небо недостаточно синее, и мама какая-то орущая! И вот начинаются эксперименты, дурь всякая. То перцу в кашу подсыпать, то сахара пять ложек, то из носа чего-нибудь наковырять и в ту же кашу отправить…
   – С кашкой-то у тебя наболело… – хихикнул Ягун. – И что нам делать, если мы весь изюм уже съели? Другие тарелки искать?
   – С другими тарелками повторится та же история, только раза в два быстрее. Лучше Кати тебе нигде никого не найти – ты это сам прекрасно понимаешь.
   Ягун не стал спорить.
   – Тогда что?
   – Перестаньте быть эгоистами! Откажитесь от эгоизма – и все! Единственный способ радоваться всегда и всему – это радоваться радостям другого так же, как собственным! Не усложнять, а упрощать! Не ковыряйте изюм – радуйтесь всему, что посылается! – сказал Ванька.
   Играющий комментатор задумался. Заметно было, что такая мысль ему самому еще не приходила.
   – Да пожалуйста! Я обеими ногами – за! Ну а если я откажусь от эгоизма, закину свою вредность в кустики, а Катька не откажется и не закинет? Оставит себе дробовичок и – пуххх! Да только не каждый пуххх – Винни!
   – Тогда один должен терпеть ровно столько, сколько нужно другому, чтобы успокоиться. Не умножай зло злом! Не отвечай криком на крик. Пусть зло пресечется на тебе и в тебе погаснет. Не передавай его дальше! – сказал Ванька.
   Когда-то эти слова были его девизом. Он даже записал их маркером на обоях.
   – А мне вот не хочется идти ей навстречу первым! Пусть сама идет, только тапочки не потеряет! – заявил Ягун.
   – Делать надо лишь то, что не хочется. Если чего-то не хочется делать очень сильно – значит, ты на верном пути, – уверенно сказал Ванька.
   – А если мне, допустим, не хочется есть пирожки из помойки – что, тоже надо? – уточнил коварный Ягун.
   – Пирожки из помойки есть нельзя. Нельзя и не хочется – два разных понятия. «Нельзя» – это жесткое табу, а «не хочется» – чаще наша лень и черствость, – сказал Ванька.
   Играющий комментатор стряхнул перчаткой наледь, подтаявшую на горячей трубе пылесоса.
   – Надо и мне в лес. Глядишь, тоже философствовать начну, – пробурчал он, но все же заметно было, что слова Ваньки его зацепили.
   Наудачу они летели еще часа четыре, сопровождаемые эскортом драконов. Играющий комментатор все чаще поглядывал на датчик горючего и вполголоса ругал пылесосы за прожорливость.
   – И почему мой дед не Гроттер? Завещал бы мне какую-нибудь пикирующую балалайку! Тренькаешь себе и никаких заправок! – бурчал он.
   Ягун уже собирался постепенно сбрасывать высоту, чтобы не заглохнуть в самый неподходящий момент, когда в сплошных тучах появился разрыв. Ягун спикировал в него, вгляделся, а затем вновь вернулся к Ваньке.
   – Хочешь хохму? – спросил он с радостным лицом.
   – Ну!
   – Знаешь, что там внизу?
   – Многоэтажки какие-то, – сказал Ванька, тоже успевший уже заглянуть в облачный разрыв.
   – Можно и так сказать. Но ставлю свой новый пылесос против твоего хронического насморка, что эти многоэтажки называются «столица нашей Родины город-герой Москва»! Это ж сколько мы с тобой пролетели, мамочка моя бабуся!
   Ванька фыркнул и перевел задумчивый взгляд на желтоватое брюхо летящего Гоярына. За Гоярыном, распластав крылья, тянулись его сыночки. Огнеметный и тут не мог успокоиться и обстреливал Дымного короткими зажигательными плевками. Философски настроенный Дымный не огрызался, но мирно и грустно дымил, выпуская из ноздрей колечки дыма.

0

11

Глава 11
   ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ ГОСПОДИНА МОЧИСОБАЧКИНА
   Страсть – это такой червяк с белым рыхлым телом и черной головой. Пока он сидит в яблоке души, он подтачивает ее и заставляет страдать. Но как только ты направляешь на него свет мысли и хотя бы на миг изгоняешь его из яблока, ты видишь, какой он жалкий и слабый и как бессильно он корчится на полировке стола, пытаясь хоть куда-то доползти.
Сарданапал Черноморов

   На другое утро Гробыня и Гуня сорвались совсем рано и куда-то унеслись. Таня только поняла, что они что-то забыли заказать или сделать. Гробыня на бегу ругала Гуню, тот же бурчал, что ему никто ничего не поручал и нечего крошить батон возмущения лебедю негодования. Разумеется, с точки зрения семантического построения фразы Гломов выражался несколько проще, испытывая некоторые затруднения в подборе подходящих лексем, но смысл коммуникации был близок к вышеупомянутому.
   – А как же самостоятельность? Инициатива? Ты мужчина или миммо-пробегалло? – язвила Гробыня.
   Таня не вслушивалась. Она еще вчера поняла, что имеет дело с устоявшейся и прочной ячейкой общества, совместному благополучию которой ничего не грозит. Она поспала еще часа два, а потом встала, оделась и вышла.
   Было свежее морозное утро. Снег шел всю ночь, и под утро облагородил-таки запущенный поселок магов до вполне пристойного состояния. Даже Лысая Гора, нахлобучившая снежную шапку, не казалось такой уж вопиюще лысой. Максимум чуток лысеющей, но еще вп себе ничего.
   Первым, кого Таня увидела на улице, был купидон, краснощекий, в бараньем тулупе с прорезями для крылышек и не по размеру большой военной ушанке частей заполярной дислокации. Купидон сидел на козырьке ближайшей крыши и с хрустом грыз большую сосульку, отломленную здесь же, не отходя от кассы. Проблемы гланд и прочих гайморитов занимали его, как видно, мало.
   Увидев Таню, купидон с усилием взлетел и направился к ней. Пока он летел, Таня обнаружила, что, несмотря на ушанку и тулуп, ноги у купидона босые и розовые. Не долетев до Тани шагов пять, купидон снизился и закосолапил к ней по снегу, роясь в почтальонской сумке. Ходят купидоны неважно. Для этого они слишком хорошо летают. Два разнородных таланта в одном теле уживаются редко.
   Показав Тане письмо, купидон спрятал его за спину и молча уставился на нее.
   – Вымогаешь? Разве с тобой не расплатились за доставку? – спросила Таня.
   Купидон печально вздохнул с видом жуликоватого таксиста, у которого бензин дорожает даже при поездке на триста метров.
   Размышляя, от кого может быть письмо, Таня порылась по карманам, но ничего не обнаружила, кроме смятой пачки от жевательной резинки. Купидончик смотрел на нее сердито-укоризненно. Он даже скрестил на груди руки и негодующе шевелил кончиком крыла.
   Пришлось возвращаться к Склеповой и искать что-нибудь съестное у нее. Поиски затянулись. Заметно было, что сама Гробыня питается все больше в городе, перехватывая везде понемножку. Гломов же ест пищу тяжелую – колбасу, сало, хлеб и так далее. Лишь минут через пять Таня обнаружила на самом верху кухонного шкафчика наполовину пустую коробку с шоколадными конфетами.
   Коробка была подписана фломастером «противненькой, но милой Грызиане», и Таня искренне понадеялась, что конфеты не отравлены. Скорее всего, Склепова намеревалась подарить конфеты начальнице, но, пока раскачивалась, в приступе голода начала их есть сама.
   – Надеюсь, Склепова меня не убьет! – сказала Таня, забирая коробку для купидона.
   Тот ожидал на улице, с увлечением стреляя из лука по гарпиям, которые, проносясь, пытались плюнуть в него ядовитой слюной и обрызгать едким зеленым пометом. Стрелял купидон на эльфийский манер: из всех положений, целясь скорее из кокетства, чем имея действительную необходимость.
   Заметив в руках у Тани коробку с конфетами, купидон оживился и вновь стал дразнить ее конвертом, держа его так, что невозможно было разглядеть, от кого оно.
   – Если это окажется какая-нибудь рекламная рассылка на тему «Скоро Новый год, а у вас еще нет подарков», я тебя убью! – предупредила Таня.
   Лучше бы она помалкивала, потому что купидоны не любят угроз, даже шуточных, и сразу мстят за них.
   – Пуф! – крикнул купидон.
   Розовый, обкусанный, с отогнутой третьей фалангой палец, ткнул куда-то за ее спину.
   Таня оглянулась скорее от неожиданности, чем действительно введенная в заблуждение наивным трюком. Купидон выхватил у нее коробку с конфетами и, стремглав взлетел, так и не отдав конверта.
   – Разводка? Ах ты, мелочь амурная! – вспылила Таня.
   Она вскинула перстень, но попасть в купидона было нереально. Летел он зигзагами, с подкрутками, со сменой высоты, увертываясь от возможных магических искр. Заметно было, что это жучок опытный, побывавший во многих передрягах.
   К счастью, контрабас был недалеко. Запрыгнув на него, Таня погналась за купидоном. Тот, обнаружив погоню, заверещал и штопором ввинтился в вымороженное зимнее небо. Таня запоздала с маневром, и встречный ветер, ударив в днище контрабаса, отбросил ее, едва не размазав о стену неудачно подвернувшегося дома. Прижавшись грудью к грифу, Таня сделала горку, плавно перешедшую в боевой разворот. Купидончик, привыкший иметь дело с дебелыми матронами, никак не рассчитывал на такую прыть. Он даже крыльями перестал махать от изумления, когда Таня оказалась перед ним. Крепкая рука сгребла его за шиворот.
   – Письмо! – сказала она строго.
   Скорчив рожу, купидончик послушно сунул ей конверт и, неудачно попытавшись лягнуть Таню босой ногой, чесанул в сторону. Таня продолжала зорко наблюдать за ним. Опыт подсказывал, что этому коварному народцу доверять нельзя. Да, так и есть! Отлетев метров на тридцать, купидончик оглянулся и с угрозой схватился за лук. Таня в ответ подняла перстень. Некоторое время оба угрожающе целились друг в друга. Наконец купидончик пожал плечами, опустил лук и удалился уже окончательно.
   – Вот и славно! Знаю я этих гадиков! Схлопочешь стрелу и потом всю жизнь будешь вздыхать по полярнику, который десять месяцев в году живет на Северном полюсе, а два месяца до него добирается, – сказала Таня.
   Длинный конверт, который Таня продолжала держать в руке, напомнил о себе едва заметной дрожью. Таня не спешила читать письмо, оттягивала удовольствие. Оттягивала отчасти и потому, что удовольствие вполне могло и не оказаться таковым. Вдруг это очередное послание от Пуппера, начинающееся с неизменного: «Май диа Таня!»
   Таня снизилась, вновь спрятала контрабас в футляр и тогда только распечатала конверт. Ей хотелось еще немного помедлить, но все же взгляд неосознанно, почти против воли, скользнул по строчкам, и тотчас высокие узкие буквы ураганом промчались сквозь ее сознание, смяв его.
   Письмо состояло всего из нескольких строк.

   «Я ранен. Мне нужна твоя помощь. От того, придешь ли ты, зависит и жизнь Ваньки. Следуй за летучей мышью.
   Верь мне и не надо вопросов!
   ГБ».

   Никакой летучей мыши Таня поблизости не обнаружила, но когда она перевернула конверт, наружу выпало несколько тонких высушенных костей, соединенных кожистыми крыльями. Они не шевелились, но Таня была уверена, что, когда будет нужно, за этим дело не станет.
   Таня вскочила, затем опять села, затем опять вскочила. Споткнулась, увязла в снегу, и в ужасе отпрыгнула, не понимая, кто хватает ее за ноги. Заблудившееся сердце прыгало в горле.
   Уронив письмо, Таня присела и уткнулась виноватым лбом в футляр контрабаса. Контрабас откликнулся ободряющим гулом. Эта привычка искать утешения у контрабаса пошла из детства. Запах футляра и его ворчливый скрип всегда ободряли Таню.
   В конце концов, именно его футляр служил ей колыбелью, когда Нинель и Герман Дурневы обнаружили плачущую девочку на лестничной площадке.
   – Что делать, дед? – спросила Таня.
   – Уот Хекюба ту хим, ор хи ту хекюба, зэт хи шуд уип фор хер? [5 - What’s Hecuba to him, or he to Hecuba, that he should weep for her? (анг. ). – Гл. цитата из трагедии Шекспира «Гамлет»: «Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» (перев. М. Лозинского).] – намеренно коверкая английское произношение, пропыхтел Феофил Гроттер.
   Таня нахмурилась:
   – А нормально сказать нельзя? В конце концов, у тебя не две дивизии внучек, чтобы дарить их некромагам. Так идти или нет?
   – Какой бы поступок ты ни совершила, ты о нем пожалеешь. Так что лети, если хочешь, но знай, что я накладываю liberum veto [6 - Свободное вето (лат. ) – с XVI в. до конца XVIII в. в польском сейме право свободного протеста, при котором один возражающий член сейма мог сделать недействительным постановление сейма.], – перстень слабо вспыхнул и погас.
   Он уже исчерпал свою сегодняшнюю словесную энергию.
   Наконец Таня успокоилась. Если, конечно, это состояние можно было назвать покоем. Оно было подобно тому, как если бы некий сильный маг заморозил кипящую воду, и она так и застыла бы со всеми всплесками и пузырями.
   Таня попыталась сосредоточиться. Бейбарсов ранен и обращается к ней – это вполне естественно. Конечно, помогать или нет – вопрос не стоит. Когда человеку нужна помощь, она обычно нужна ему немедленно. Через три дня ему, возможно, будут нужны только венки.
   Единственное, что ее настораживало в письме, – скрытая угроза в адрес Ваньки. С точки зрения Тани, это было мерзко и невеликодушно. Ваньку-то зачем сюда припутали? Вроде как «добренький» Бейбарсов страхуется и берет Ваньку в заложники ее прилета. Нечто в духе: «Поцелуй меня нежно в щечку, или я кину кирпичом в твоего песика».
   Письмо Глеба, которое она снова подняла, зашелестело у нее в руках.
   «Верь мне и не надо вопросов», – прыгнула Тане в глаза последняя фраза.
   – Ага, как же! Не надо вопросов! Как это по-самцовски! Маршируй на «ать-два», курица, и ни о чем не думай! За тебя уже все решили!
   Схватив зудильник, Таня принялась лихорадочно запускать яблоко, пытаясь связаться с Ванькой, но связи не было. На экране Таня видела лишь выстриженный из неба круг, по которому плыла вытянутая, похожая на скрученное полотенце туча.
   «Спокойно! – сказала себе Таня. – Не паникуй! Ты же сердцем чувствуешь, что все с Ванькой будет хорошо. Как там говорит Ягун? Поспешность нужна только в супермаркетах при продаже просроченных продуктов!»
   О чем-то вспомнив, Таня распахнула футляр контрабаса и стала рыться в кармане, подшитом к подкладке. Вот и он – маленький, узкий нож для гусиных перьев.
   Когда-то давно они с Ванькой заговорили его. Если бы что-то случилось с Таней, заржавела бы одна сторона ножа. Если с Ванькой – другая. С замиранием сердца Таня внимательно осмотрела лезвие. Оно сверкало как новое. Таня вернула нож в карман, в последний раз бросила на него взгляд и вдруг увидела, что кончик ножа сломан, как если бы кто-то сдуру пытался воткнуть его в твердое дерево. Совсем ненамного отколот, но вполне очевидно.
Было ли это раньше или появилось недавно, Таня вспомнить не смогла и разозлилась на себя.
   – Хорошо, Бейбарсов! – сказала она вслух, точно он мог ее слышать. – Я тебе поверю в первый и последний раз! Но если окажется, что ты что-то сделал с Ванькой…
   Таня осеклась. У нее хватило ума ощутить всю нелепую мелодраматичность этого «то я». Что может она сделать некромагу, особенно если это Глеб Бейбарсов? Отхлестать его по физиономии розами Гурия Пуппера? Почему вообще она так долго сомневалась в своем чувстве к Ваньке, позволяя Бейбарсову пиратствовать в своем сердце? Не потому ли, что за любовь она долго принимала ее броский суррогат?
   Таких суррогатов мрака десятки. Каждому хорошему чувству и понятию обязательно сопутствует его темный мерзостный двойник, внешне очень на него похожий, а порой так даже и более яркий. Щедрости – транжирство, улыбке – усмешка, вере – мистика, надежде – самонадеянность, праведному гневу – дешевая мстительность, деятельной доброте – бесхребетная мягкотелость, терпимости – всетерпимость и равнодушие, разумной осторожности – ненависть и страх к каждому постороннему человеку.
   Чем важнее и главнее чувство, тем больше у него лукавых двойников. Больше же всего их у любви, как у чувства самого главного и центрального в мироздании.
   Таня тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие вдруг мысли и сомнения.
   – Ну все! Хватит раскачиваться! Пора действовать! – сказала она себе.
//-- * * * --//
   Оставив Гробыне записку, что она прилетит сразу в Москву на свадьбу, Таня вновь оседлала контрабас и вытряхнула кости летучей мыши на снег. Как она и ожидала, кожистые крылья тотчас захлопали, сухая кожа натянулась, и жалкая пародия на живое существо, взлетев, повисла в воздухе.
   Дождавшись, пока Таня произнесет полетное заклинание, мышь решительно набрала высоту. Таня опасалась, что мышь будет лететь еле-еле, но она ошибалась. Сухие кости, обтянутые высохшей кожей, неслись в потоках ледяного воздуха со стремительностью курьерского поезда. Чтобы не отстать, Тане пришлось лечь грудью на гриф контрабаса и вытянуть руку со смычком.
   Облака, в которых они неслись, были сизыми, сплошными, ледяными. Только сейчас Таня вдруг поняла, что, торопясь собраться, не додумалась даже прилично одеться и натереть щеки чем-нибудь защитным, вроде гусиного жира.
   Последнее тепло, которое еще сохраняло тело Тани, окончательно выветрилось, и она осознала вдруг, что не чувствует пальцев, держащих смычок. Нет, пальцы пока повиновались, но с какой-то изумленной задержкой, как сонный человек, которого тащат по лестнице. Опуститься же Таня уже не могла – летучая мышь мчалась как заведенная, не оборачиваясь, не притормаживая и даже не проверяя, следуют ли за ней.
   С каждой минутой Таня деревенела все больше. Она дышала, а изо рта у нее вырывался пар. Решив не тратить тепло даром, она попыталась отогреть нос той согнутой рукой, что обнимала гриф контрабаса. Бесполезно. Кончик носа застыл и ничего не чувствовал. Таня прикинула, что завтра он будет шелушиться. Это при условии, конечно, что нос вообще не отколется, как у мраморной статуи.
   Как у всякого замерзшего человека, мысли у Тани сжимались, и нормальное течение сознания сменялось не то бредовыми, не то вещими видениями. Память похожа на большого, преследующего тебя пса. Пока ты несешься вперед на велосипеде каждодневных дел и мелочной суеты, пес отстает, но стоит тебе замедлиться и спешиться, как пес памяти настигает и повисает на брюках.
   Первым делом Тане явился призрачный Ягун, потребовавший, чтобы она назвала синоним слову «дружить». Таня попыталась, но не смогла, хотя слово как будто было несложное.
   – Вот и я говорю, что нет синонимов! И чувству нет аналогов! Оно уникально!
   Потом Таня увидела Ягге. В ее видении бабуся Ягуна сидела в кресле в берлоге Тарараха, покуривая вишневую трубку, куталась в цыганский платок и задумчиво наблюдала, как буйное пламя выстреливает в трубу искры. На вертеле жарился большой кабан. Таня мялась у порога, бормоча, что ей неловко вторгаться, а Ягун, протиснувшийся и в это видение, кричал:
   – Эй! Хватит исполнять танец дежурной застенчивости! Запомни принцип великого Ягуни, короля чукотско-зауральского! Если при приближении к столу хозяева не бросают в тебя табуреткой, значит, ты приглашена!
   Таня так живо это увидела, что рассмеялась, потянулась к согревающему пламени в воображаемом камине, ударилась носом о гриф контрабаса и потеряла смычок.
   Встречный поток закружил сделавшийся неуправляемым контрабас. Таня вскрикнула. Уже почти падая, ей удалось выпустить искру и заклинанием подтянуть к себе почти заигранный ветром смычок.
   Падение и пережитый шок, как ни странно, разогрели ее. Таня вновь набрала высоту и сумела разглядеть впереди, в вате туч, складчатые крылья летучей мыши.
   Та летела уже не так уверенно. Казалось, с каждой минутой силы все больше ее покидают. Вскоре Тане, чтобы не обгонять мышь, пришлось перейти на самое медленное заклинание Пилотус камикадзис . А потом произошло непредвиденное. Магия оставила старые кости, и они начали падать рывками, как сброшенная с балкона старая газета.
   Таня снижалась кругами. Она увидела блестящую сдвоенную нить железной дороги. Там, где дорога пересекалась с шоссе, что-то поблескивало. Минуты через полторы Таня поняла, что это крыша будки, которую ставят у шлагбаумов.
   Мышь упала в снег метрах в трехстах от будки. Подлетать к ней Таня не стала. Она опустилась на край шоссе, спрятала контрабас в футляр и пошла по асфальту к путям. Справа громоздился высокий гребень расчищенного снега.
   Ее обогнали две или три машины. Кто-то даже сочувственно посигналил, однако подбросить не предложил. Таня дошла до шлагбаума, чей полосатый перст за отсутствием поезда, был устремлен в небо, и задумчиво уставилась на будку.
   Других крыш она сверху не видела. Получается, что летучая мышь привела ее сюда, если, конечно, дело не в обычном сбое магии. Будка была как будка. Совершенно ничего рокового в ней не наблюдалось. Довольно новая, из красного кирпича, с высокой, ведущей к ней железной лестницей. На подоконнике за стеклом – цветы: ванька-мокрый, герань, фиалки, алоэ. Будочницы очень любят цветы. Они уравновешивают их в мире шпал, мазута и вечного грохота.
   «Это было бы сильно, если бы оказалось, что Бейбарсов устроился работать на железную дорогу!» – подумала Таня. Ей, с ее буйным воображением, живо представился Глеб, который идет вдоль вагонов и простукивает молоточком колеса.
   Пока Таня соображала, как ей поступить: стучать в будку или нет, шлагбаум толчками опустился. Из будки вышла немолодая полная женщина в оранжевом жилете и с сигнальными флажками в руке. У нее было доброе круглое лицо с красными веками и мягким, похожим на второй воротник подбородком.
   Через минуту из-за поворота лениво вытащился порожний товарняк. Проводив поезд, женщина дождалась, пока шлагбаум поднимется и повернулась, собираясь уйти.
   – Погодите! – крикнула Таня.
   Женщина остановилась и, грузно повернувшись, посмотрела на нее с высокого крыльца. Было заметно, что у ее будки не каждый день появляются девицы с толстой коркой льда на одежде и с контрабасом в руке.
   – Издалека?
   – Издалека, – отвечала Таня.
   – Кто ж по такому морозу шастает? Лицо-то снегом потри! Да поэнергичнее, не жалей! – посоветовала женщина.
   – Зачем? – не поняла Таня.
   – Так не покупное ж… Пригодится еще, – резонно ответила женщина.
   Таня послушно растерла лицо снегом, с удивлением обнаружив, что кожа ничего не ощущает. Сообразив, что это означает, Таня испугалась и стала тереть лицо втрое энергичнее. Женщина продолжала стоять на крыльце, наблюдая за ней.
   – Не потерялся нос-то? И то ладно. Остальное – дело наживное, – насмешливо сказала она, когда Таня устала растирать лицо и стала скусывать желтые льдинки с изнанки перчаток.
   Таня подняла голову.
   – Глеб у вас? – спросила она, готовая при отрицательном ответе извиниться и сразу уйти.
   Женщина перестала улыбаться, вздрогнула и удивленно посмотрела на Таню.
   – Ты кто такая будешь ему? Ну проходи!..
   Таня поднялась на крыльцо. Дежурная по переезду грузно, как большая утка, шла впереди, рассуждая точно сама с собой:
   – Плох он, а в больницу не хочет ехать. Неприятности, что ль, у него какие, не пойму! Помрет еще, а я отвечай: кто такой, где взяла.
   – А вы давно его знаете? – спросила Таня.
   – Давнее некуда. Стою вчера и вижу, с товарняка кто-то в снег прыгает. Сиганул и ко мне!.. Я думаю: кто таков, а он синий весь. Прям покойник ходючий.
   «Довольно точное определение некромага», – подумала Таня.
   – Ты дверь-то закрой, не выстуживай! И снег мне тут не стряхивай! – закричала женщина, за рукав протаскивая ее внутрь.
   Таня послушалась. Немалую часть будки занимал стол с телефоном, расписанием движения по линии и толстой тетрадью большого формата. Между столом и стеной стояли две лопаты – одна штыковая, другая для уборки снега. Тут же помещались газовая плита с баллоном и посудный шкаф. К шкафу одним концом была прикручена проволока, на которой висела белая штора в цветочек.
   Дежурная отодвинула ее сердитым рывком. Сразу за шторой Таня увидела кровать. Бейбарсов лежал, до подбородка укрытый одеялом. Лицо у него было зеленое, худое, глаза запавшие.
   Когда Таня появилась, Глеб с заметным усилием привстал и облокотился о спинку.
   – Вы уже знакомы? Это Галина Николаевна, а это Таня, – сказал Бейбарсов.
   Он был отрешенный. Казалось, Глеб смотрит не на Таню, а в себя. Именно поэтому Таня не испытала того движения сердца к нему, которого смутно боялась и одновременно ждала.
   Дежурная что-то пробурчала и вышла, задернув за собой штору. В следующую минуту Таня обнаружила, что Галина Николаевна все делает с шумом. С грохотом ставит сковороду на плиту, с грохотом передвигает стулья. Даже с кошкой она не могла разговаривать спокойно и орала на нее, подталкивая валенком к миске. Кошка, сытая до ожирения, не обижалась. Заметно было, что к крику она давно привыкла.
   – Она такая всегда? – спросила Таня.
   – Всегда, как я сумел понять, – улыбаясь углом рта, сказал Глеб. – Это у нее внутренняя компенсация за доброту. Вроде как она сама себя стыдится. «Вы все думаете, что я хорошая? А вот я сейчас как вас разочарую!»
   Таня молчала, внимательно глядя на него. Она представляла себе их встречу совсем не так, не в будке у железной дороги, когда рядом через занавеску швыряют на плиту сковородки и грохочут поезда.
   – Привет! А я это… получила твое письмо, – сказала она, чтобы что-то сказать.
   Для Глеба это не стало новостью.
   – Я знаю. Я почувствовал мгновение, когда в мыши шевельнулась тень жизни.
   – Ты здесь давно?

   – Нет.
   – И надолго? Пока не выздоровеешь?
   – Пока не выздоровею, – подтвердил Глеб со странной усмешкой.
   Выглядел он скверно. Губы были воспаленные, а кожа на лице натянулась настолько, что явственно выделялись контуры черепа, особенно отчетливые на скулах.
   Смятение Тани не укрылось от Глеба.
   – Лучше поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.
   – О чем?
   – Сложно поверить, что за сутки можно многое передумать, но страдание иногда ускоряет мыслительные процессы. Теперь я совершенно точно вижу, что когда человек не может затормозить себя сам, жизнь помогает ему, заботливо выращивая на пути у него столб. Так что лучше все же иметь тормоза внутри. Говорю тебе это на практике.
   – На практике? – не поняла Таня.
   – Хочешь взглянуть на мою практику? Пожалуйста!
   Бейбарсов рывком сдернул одеяло. Таня увидела, что правая нога у него распухла до невероятных размеров, а ступня имеет сине-фиолетовый оттенок. От ноги шел тяжелый запах. Казалось, изнутри она плавится на медленном огне.
   Глеб разглядывал свою ногу с отрешенной созерцательностью.
   – Хороша, не правда ли? – сказал он. – С утра она была несколько меньше, и фиолетовый оттенок не так заметен. Жаль, что не зеленая. Тогда можно было бы представлять, что это новогодняя елка. Нарисовать на ней краской какие-нибудь шарики…
   – Что у тебя с ногой? – оборвала его Таня.
   – Бытовая травма. Мы дрались на дуэли с Ванькой, – сказал Глеб со слабой улыбкой.
   – Так это тебя Ванька?
   – Говорю тебе, бытовая травма. Я поранился обломком первой косы Аиды Плаховны Мамзелькиной, если тебе что-то говорит это имя. Первая коса была у нее костяная. Сам не пойму, почему я не умер мгновенно. По идее, со мной должно было произойти то же, что и с упырями.
   Таня никак не могла оторвать взгляд от его страшной ноги. Ей не верилось, что это раздувшееся бревно может принадлежать Глебу. Мысль не укладывалась в ее сознании ни вдоль, ни поперек.
   Очнувшись от созерцания, Таня метнулась к нему.
   – И что, ничего нельзя сделать?
   Глеб покачал головой.
   – Может, в больницу? Или к Ягге?
   Бейбарсов усмехнулся.
   – Я сам больница, и как больница говорю тебе, что медицина тут бессильна, – сказал он.
   – И что теперь будет? Ты умрешь? – спросила Таня, не успев в полной мере осознать смысл этого жуткого слова.
   Точнее, она осознала его только тогда, когда на лице Глеба появилась скривленная улыбка.
   – Ты действительно хочешь знать?
   – Да.
   – Тогда давай вернемся к дню, когда мы с тобой виделись в последний раз на драконбольном поле. Ты помнишь его?
   «Будто сейчас», – хотела сказать Таня, но ограничилась еще одним нейтральным «да».
   – В тот день я упивался своим благородством и тем, как я вопиюще несчастен. Тогда я считал, что победил Тантала и покорил его зеркало. Милый такой самонадеянный мальчик, ухлопавший самого сильного из некогда живших некромагов! О том, что быстрые победы всегда лукавы, я как-то не подумал.
   – И что?..
   – Не прошло и двух дней, как ночью мое сердце остановилось. Это случилось довольно неожиданно. Толчок, чернота, и душа катапультируется из подбитого истребителя. Я попытался вякнуть, что некромаг не может умереть, не передав дара, но оказалось, что это все большая лабуда. Очень даже запросто, оказывается, может. Едва я катапультировался, как обнаружил, что меня вообще-то уже ждут, причем, как это ни печально, совсем не златокрылая стража.
   – Хочешь сказать, что попал в Тартар? – с ужасом начала Таня.
   Бейбарсов наклонился и вновь набросил одеяло на свою распухшую ногу.
   – Разумеется. Окажись я в Эдеме, это было бы странно. Ты не находишь?
   Таня промолчала.
   – В Тартаре мне, разумеется, не понравилось. Я стал рваться оттуда, бузить и вести себя громко. Но это, опять же, никого не удивило. Там все ведут себя громко, ну пока у них есть какие-то силы. А так как силы дает только свет, а света там нет, то очень скоро они теряют все, что принесли с собой, и их серые тени носит по бесконечной пустыне, как повисшие в воздухе тряпки. Ну да это те, кто избежал особых мук.
   Бейбарсов шевельнул рукой, показывая, как именно ветер передвигает тряпки.
   – Тартар мерзостен даже не тем, что там пламя и холод. Гораздо больше мучит то, что там нет любви, надежды и света. Казалось бы, плевать, да вот только совсем не плевать… Там плохо даже тому, кто считал, что он и живет злом, и дышит злом.
   Глеб говорил тихо, опустошенно, с мрачной безнадежностью. Точно и не говорил, а отрывал куски от смятой газеты и, разжимая пальцы, позволял им падать. Таня поняла, что тот, кто соприкоснулся с муками Тартара, никогда уже не будет прежним.
   – И что там? Правда, муки? – спросила Таня с участием.
   – И это тоже. Но страшнее телесных мук – ощущение, что ты лишен чего-то главного, о чем ты никак не можешь вспомнить. Словно роешься в помойке мира в тщетной попытке найти что-то безумно для тебя важное, разворачиваешь мокрые бумажки, ковыряешься в гнили и понимаешь, что ничего живого и настоящего там нет. А омерзительнее всего – ощущение, что это финал, последняя точка. С тобой уже расплатились за все, что ты совершил, и ничего другого не будет. Понимаешь?
   – Пытаюсь понять, – честно сказала Таня.
   – Там в Тартаре зло предоставлено самому себе и показано таким, какое оно есть. Без иллюзий.
   – А здесь иллюзии, получается, были? – усомнилась Таня.
   Глеб кивнул.
   – Сколько угодно. В нашем мире мрак ловко смешивается со светом, и получается что-то внешне привлекательное. Там же зло такое, какое оно в действительности. Хуже, чем зубами препарировать труп, по одной выгрызая из него жилы. Тот из живых, кто считал зло романтичным, на самом деле видел его в смеси со светом. На деле же он просто не разобрался. То, что привлекло его, – не зло, но те крупицы изуродованного света, которого здешнее земное зло еще не лишено. Истинное же зло раздавит даже темного стража, ибо ни одному темному стражу его не вместить.
   Издали донесся гудок приближающегося поезда. Слышно было, как, взяв флажки, Галина Николаевна вышла на крыльцо. Хлопнула дверь. Таня никак не могла соединить то, что рассказывал Бейбарсов, и этот внешний, будничный, земной, хлопочущий мир.
   – А как ты вырвался из Тартара? – наивно спросила Таня. – Сбежал?
   Брови Глеба шевельнулись. Раньше вместе с ними шевельнулась бы и душа Тани, а теперь она вдруг подумала, что брови Бейбарсова похожи на двух мохнатых гусениц.
   – Ты меня переоцениваешь. Из Тартара не сбегают. Мне помогли сойти с электрички. Послали на станцию покупать себе билет на право дальнейшего проезда в вагоне повышенной комфортности. Правда, ты не обрадуешься, когда узнаешь, какой билет с меня потребовали.
   – И какой?
   Бейбарсов скомкал в ладони край одеяла.
   – Еще недавно я бы не сказал. Я всерьез собирался расплатиться. Но теперь, после этого ранения, я понял, что провидение не на моей стороне и нет смысла отягчать наказание…
   Глеб закашлялся и с усилием, точно бросал вызов кому-то, кто наверняка слышал его, произнес:
   – Мой билет – ты!
   – И кому я понадобилась? – с зарождающимся ужасом спросила Таня.
   – Догадайся сама. То я бродил по какой-то пустыне, думая, что так будет продолжаться целую вечность, а тут вдруг понял, что стою у стола, за которым сидит красноглазый горбун.
   – Лигул?
   – Именно.
   – И какой он был? Орал? Плевался?
   – Хуже. Он был стерильно и безучастно вежлив, точно судья военного трибунала, который подписал за день тысячу смертных приговоров и которому надоело вопить и размахивать маузером. Просто устало ставит закорючку на бумажке, человека выводят и – шлеп! Горбун смотрел на меня, а я на него. Он сказал, что я ему особо не нужен, поскольку у него тут есть и более яркие злодеи, и он согласен вернуть меня в мир живых при условии, что я приведу ему тебя.
   – Зачем? – спросила Таня с ужасом.
   – Я задал тот же вопрос. Горбун ответил, что это его милая прихоть. У него, мол, уже целая коллекция Гроттеров – «маг отравленное дыхание», твоя прабабка и еще кто-то там. Он мне их даже мельком показал. А потом Лигул спросил: согласен ли я принести ему твой эйдос?
   – И ты отказал? – спросила Таня.
   Ей все мерещилось, что Бейбарсов шутит. Не мог он согласиться предать ее и теперь рассказывать об этом так просто!
   – Нет, не отказал, – признал Глеб спокойно. – Я надеялся, что надую Лигула. Скажу «да», вырвусь, а тут наверху что-нибудь придумаю.
   – Но почему ты согласился? – спросила Таня, не устававшая удивляться, с какой легкостью Бейбарсов соглашается перечеркивать чужие судьбы.
   Да, он идет по головам, но что станет, когда однажды головы закончатся и внизу останется одна чернота? Или того хуже – не будет черноты, а только выжженные серые степи Тартара и ты сам, раздираемый собственными пороками, от которых никто тебя уже не защищает?
   – Видишь ли, я всегда считал, что человек хозяин своему слову. Сам дал, сам взял обратно. Вильнул, сослался на непредвиденные обстоятельства. Вот только странная получается штука: стражи мрака и света почему-то очень дорожат словом и опасаются его нарушить. С чего бы это, если слово ничего не стоит?..
   – И что было потом, когда ты сказал «да»? – поторопила его Таня.
   – Да ничего не было. Лигул поставил мне на скуле свою печать… нет, не смотри… это банальный след разложения… А потом он вышвырнул меня. Я шагнул из дверей его кабинета и оказался по горло в жиже. Как я потом понял, это было болото где-то в Орловской области.
   – И что будет теперь? – спросила Таня.
   Бейбарсов дернул острым плечом.
   – А что будет? Через девять дней я отправлюсь прямым экспрессом в Тартар. А теперь, с этой раной, возможно, и быстрее.
   Таня сглотнула.
   – А если я соглашусь после смерти стать частью его «коллекции Гроттеров»? – спросила она.
   Глеб отрицательно покачал головой.
   – Не смей! Даже если двести тысяч комиссионеров будут умолять тебя на коленях! Еще три дня назад я ухватился бы за это предложение, особенно если получил бы вдобавок тебя, но теперь мне ясно, что это был блеф и уловка мрака. Лигул – лжец, причем лжец от первого и до последнего слова.
   – Но он же может излечить тебя от раны? Хотя бы дать отсрочку?
   – Да ничего он не может! – кашляя, крикнул Бейбарсов. – Мрак на самом деле ни над чем не властен! Не мрак и не Лигул решают, кому достанется какая душа. Мрак – ничто, кружок от ноля! Отсутствие чего-то – само по себе не может быть чем-то! Внешнее величие мрака – ничто. Он даже погубить человека не может! Нет у него на это силы и власти!
   – Как это не может погубить?
   – А так не может! Он лишь трясет под человеком естественные опоры – веру, надежду, любовь, чтобы человек упал сам. Сам упал, по своей свободной воле! Хоть я и достанусь Лигулу, но он ничтожество!
   Бейбарсов сухо, без слюны, плюнул в пустоту, точно целил в кого-то незримого. Заглянувшая было за занавеску кошка выгнула спину, зашипела и отпрыгнула вон.
   – А-а, тоже его видит! Ишь ты! – сказал Бейбарсов с усмешкой.
   Таня с тревогой оглянулась, но никого не заметила.
   – Ты понял это в Тартаре? Ну… что Лигул слаб? – спросила она.
   – Нет. Тогда я был как в тумане. Я понял это, когда ранил себя обломком косы. Это произошло не по воле Лигула!
   – Не по его воле?
   – Да, не по его воле! Не Лигул властен над моей жизнью. Он даже и из Тартара небось выпустил меня не сам, а только приписал себе эту заслугу. Я же говорю, что он ноль!
   Бейбарсов выкрикнул это в пустоту за левым плечом Тани. В пустоте кто-то язвительно хрюкнул.
   – Теперь я могу сказать правду. Я не хотел отдавать тебя Лигулу! Я подумал, что, возможно, если Ванька умрет раньше, чем пройдет названный горбуном срок, то мне удастся освободиться от клятвы и подсунуть Лигулу его. В конце концов, мы связаны через зеркало Тантала. Ну а я получу тебя!
   – И ты говоришь об этом так запросто? – спросила Таня.
   Глеб по-прежнему смотрел не на Таню, а в пустоту над ее плечом.
   – Я говорю, как думаю. У меня нет времени шить для страшной правды красивые костюмчики. Я обрек Ваньку на смерть. Я заманил его к упырям, думая, что они прежде бросятся на его живую кровь! Подло – не подло, мне было плевать! «Раз я не могу прикончить его сам, пусть это сделают упыри!» – рассуждал я. И что в результате? Ванька рисковал раз в десять больше, но все равно ранен я! Сволочь! Сволочь! Сволочь!
   Для Тани так и осталось загадкой, кого Бейбарсов с такой ненавистью обзывал «сволочью». Вначале ей казалось, что Ваньку, но когда Глеб вцепился зубами в одеяло и с ненавистью рванул его, глядя все в ту же точку, она поняла, что нет, не Ваньку. Возможно, того, кого видели в полумраке его воспаленные глаза, или себя самого.
   Внезапно Таня поняла всю трагедию Глеба. Это был сильный, яркий и неординарный человек, наделенный множеством дарований, но, увы, лишенный простой и для многих врожденной способности говорить себе «нет». Возможно, поэтому отвратительная ведьма некогда и выбрала из тысяч детей именно его, понимая, что в нем ее темный дар разрастется и принесет плод. Бедный перечеркнутый человек, бессильно ненавидящий весь мир за то, что мир не пожелал стать его прихотью и его игрушкой!
   Таня ощутила острый укол жалости. Из жалости явилось понимание. Или ты ограничиваешь себя сам, или тебя ограничивает жизнь. Закон простой, но убийственный, как 220 вольт в розетке. Не будь этого простого и непреложного правила, жизнь очень быстро превратилась бы в парад эгоизмов.
   Таня не сразу поняла, что плачет. Лишь когда губы вдруг намокли, а язык стал настойчиво слизывать мешающие соленые капли. Глеб, выкрикивающий что-то злое, вдруг увидел ее глаза, застыл, одеревенел лицом, а потом нижняя его челюсть как-то смешно затряслась.
   – Уйди! Уйди – тебе говорят! Не надо меня жалеть! Ненавижу! – крикнул он.
   Не задумываясь, Таня прижала к себе его голову и стала гладить Глебу волосы. Ей казалось, никогда и ни к кому она не испытывала такую всепоглощающую жалость. В этот момент впервые и на всю жизнь Таня поняла, что злых и страшных людей нет. Есть люди больные, озлобленные, потемневшие, нуждающиеся в помощи и понимании. И еще она поняла, что теперь, когда дар этот открылся, она уже не сможет остановиться и будет любить всех, в каждом видя искру поруганного света.
   Бейбарсов несколько раз дернулся, попытался боднуть ее лбом, оттолкнуть. Глеба трясло. Он то метался, то выкрикивал что-то невнятное, но потом вдруг уронил руку и Таня услышала тихий, странный, похожий на щенячье подскуливание звук.
   Роковой некромаг Глеб Бейбарсов плакал, возможно, в первый и последний раз в жизни.
   Таня не знала, сколько он плакал. Время исчезло. Кажется, она слышала гудки и стук колес трех или четырех прошедших поездов.
   – Давай я отвезу тебя в Тибидохс! – предложила Таня, когда рыдания Бейбарсова наконец затихли.
   – Нет. Я останусь здесь, – глухо, но упрямо сказал Глеб.
   Таня выпустила его голову и сделала шаг назад.
   – Ты что, серьезно? Лежать тут почти на шпалах?
   – А почему нет? Мне нравится слушать стук колес. Сейчас затишье, а ночью поезда идут почти непрерывно. Кто-то куда-то едет, торопится, надеется, – Бейбарсов улыбнулся, и улыбка у него получилась неожиданно светлой, мечтательной.
   Точно душа выглянула вдруг из плена. Но тотчас тот, кто держал ее в плену, словно дернул ее назад, за ворот плоти. Бейбарсов вновь закашлялся. Его раздутая нога качнулась под одеялом как студень.
   Привлеченная надсадным кашлем, за штору заглянула Галина Николаевна.
   – Не видишь, плохо ему? Ступай-ступай! – заторопила она Таню.
   Таня послушно позволила ей себя вытолкать. Вина шевелилась в ней, как мокрая змея.

0

12

Глава 12
   ГОРЬКО!
   Бояться надо не поступков, а лени, вялости, нытья, уныния. Под лежачий камень вода еще, может, и затечет, а вот под обмазанный соплями нет. Он гидроизолирован.
Ягун

   В три часа дня к дверям загса, что в районе Коровинского шоссе в Москве, подъехал длинный лимузин, украшенный лентами. Водитель, бойкий южный человек, вызвоненный по газетному объявлению всего час назад, первым делом выяснил, кто ему будет платить, и потребовал вперед задаток.
   Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз. Семь-Пень-Дыр посмотрел на Жикина, Жикин – на Семь-Пень-Дыра. Затем оба – Жикин и Дыр – посмотрели на двери загса.
   – Плати! У тебя деньги есть! – заявил Жикин.
   – Есть, но они у меня из кармана не вытаскиваются, – грустно ответил Семь-Пень-Дыр, некогда метко охарактеризованный Гробыней как «папахен общемирового жмотства».
   Жорика это не удивило. Когда требовалось отдать хоть копеечку, у Семь-Пень-Дыра сам собой сжимался кулак и пальцы на руке деревенели настолько, что разомкнуть их можно было лишь ломом. Причем происходило это на уровне физиологии, против всякой воли самого Дыра, как он утверждал. Так уж бедный Дыр был устроен, что высчитывал даже проценты с копейки, которую его приятель пять минут подержал в руках. Просто подержал.
   – Платыть будем? – спросил водитель нервно.
   – Будем! – вздохнул Жикин.
   Он поднял кольцо и расплатился с водителем искрой. Водитель с довольной ухмылкой достал бумажник, сам себе вручил деньги, тщательно пересчитал, посмотрел на свет и вновь убрал в бумажник. Он даже попытался вручить Жикину сдачу, но тот благородно отказался. Он не хотел прослыть мелочным, так как пришел на свадьбу не один, а с девушкой.
   Девушку Жикина звали Света. Она училась на переводчицу в институте, название которого не смогла бы написать без ошибки, но это было неважно, потому что переводчицей становиться она не собиралась. Света была рождена, чтобы быть чьей-то половинкой. Предоставленная сама себе или запертая в пустой комнате, она рисковала бы исчезнуть совсем.
   Если Жора слегка улыбался, Света хохотала. Морщился – и она пугалась. Жикину, как личности втайне закомплексованной, такое отношение льстило. Проучившись требуемое количество лет в школе и два года в институте, Света не знала, какой сейчас год от сотворения мира. Не знала, кто такой Суворов, когда закончилась Первая мировая война, что означает слово «ингредиент» и легко могла ляпнуть что-нибудь в духе: «Москва – какое название прикольное!» Зато и плюсов у Светы было немало. Всегда хорошее настроение, отличные зубы и потрясающая, совершенно сказочная способность быстро приготовить ужин из ничего.
   Стеклянная дверь загса открылась, и появились Шурасик с Ленкой Свеколт, которые были свидетелями. Шурасик со стороны жениха, Свеколт – со стороны невесты.
   – Ну что, скоро? – крикнул Семь-Пень-Дыр.
   – А куда им спешить? Они бумажки ламинируют… Фервайле дох! Ду бист зо шен! [7 - Verweile doch! Du bist so schon! – Остановись, мгновенье! Ты прекрасно! (нем .) – Гёте.] – отвечал Шурасик.
   Дыр его не понял, но на всякий случай сделал умное лицо и стал терпеть дальше.
   Минут через пять дверь загса вновь распахнулась и вышел сияющий жених, через плечо которого была переброшена невеста. Водитель лимузина посмотрел на атлетичного Гуню, наполнявшего своим телом черный костюм, на его низкий лоб, сломанный нос, густые брови и занервничал:
   – А жэних кто? Бандыт? – спросил водитель у Жикина.
   – Нет. Волшебник, – ответил Жикин.
   Водитель засмеялся, оценив шутку.
   – Валшэбнык, да! Я сразу понэл, что валшэбнык!
   Гуня враскачку подошел к лимузину и в меру аккуратно, без заметного членовредительства, погрузил в него любящую жену. Любящая жена пискнула. Ленка Свеколт умиленно высморкалась в платок.
   – Свадьба – это прекрасно. Цурюк цур натур, так сказать! – сказал Шурасик.
   – Какой «цурюк»? – не поняла Свеколт.
   – Ты что, не читала «Общественный договор» Руссо? – ужаснулся Шурасик.
   – Читала невнимательно, – сказала Ленка.
   – Ну да что с вас, некромагов, взять! Вам только результаты вскрытий читать! «Цурюк цур натур» – это назад к природе.
//-- * * * --//
   Сорок минут спустя, белым кораблем проплыв по зимнему городу, лимузин остановился у ресторанчика, который на весь вечер сняли Дыр и Жикин. Водитель почесывал лоб, недоумевая, почему в городе в этот час нет пробок и улицы почти пустые.
   Зато Шурасик ничему не удивлялся.
   – Ну и сколько? – спросил он у Свеколт.
   – Две тысячи двести тридцать два, – ответила Ленка.
   Именно столько автомобилей заглохло на перекрестках и прилегающих улицах, чтобы пропустить их лимузин.
   Ресторан располагался в подвале, куда нужно было спускаться по длинной лестнице с разной величины ступеньками, на которой, наверное, сломал себе шею не один подвыпивший папа Карло. Назывался ресторанчик «Алмазный ключик». Странноватое название, особенно если учесть, что из алмаза ничего выковать нельзя. Зато внутри в большом количестве обнаружились самые обычные ключи, привязанные за веревочки и прибитые гвоздями к низким балкам.
   – Что это тут за царство Бессмертника Кощеева? – капризно поинтересовалась Гробыня.
   – У них концепция такая. Если у кого-нибудь есть ненужный ключ, который ничего уже не открывает, а лишь отягчает память, его можно оставить здесь! Привязать где-нибудь! – авторитетно сказал Жикин.
   Светка восхитилась и побежала привязывать ключ. Правда, потом оказалось, что вместо ненужных ключей она привязала два нужных, а отвязывая их, перепутала и отвязала два чужих.
   Их уже ждали. Три стола были сдвинуты вместе и покрыты общей скатертью. Около столика, пощипывая нарезанную колбаску, паслись две девушки-официантки.
   – К нам нельзя! У нас заказ! Свадьба! – сказали они Гуне.
   – Свадьба – это я. То есть я – это жених, – сообщил Гуня.
   Ему не сразу поверили. Видимо, у Гуни был вид человека, вступить в брак с которым рвались немногие.
   – А где невеста? – спросила та из официанток, что была посмелее.
   Гуня молча повернулся.
   – Я невеста! – сказала Гробыня, которую Гуня снова нес на плече.
   Девушки быстро дожевали колбасу, и справедливость была восстановлена.
   Вскоре стали собираться те гости, что не смогли приехать раньше. Первым из новой партии прибыл Демьян Горьянов. Он поздравил Гробыню с Гуней и, по их просьбе, отсел за шторку, потому что вид у него был кислый, а из кухни ресторана уже донесся печальный вопль. Следом за Демьяном появился Кузя Тузиков с большим букетом роз, который вручил почему-то не Гробыне, а Гуне.
   – И чего мне с этой фигней делать? – спросил Гуня. – Лучше б ты протеин купил!
   Тузиков жестом фокусника распахнул пальто и показал большую железную банку. Оказалось, что протеин он купил тоже.
   Рядом с Кузей Тузиковым шла девушка в темном пальто, темных джинсах, темной шапке и темных очках. Это была Лиза Зализина, которая тотчас громко пояснила всем присутствующим, а потом каждому по отдельности, что они с Кузей не вместе, а просто встретились на лестнице.
   Затем она поздравила Гробыню с началом семейной жизни, прозрачно намекнув, что и сама была когда-то счастлива, пока некоторые негодяйки не разрушили ее жизнь. Выслушав вежливый вздох Гробыни и приняв его во внимание, Лизон нашла свободный стул, села и стала с аппетитом есть салат. Заметно было, что Лизон наслаждается тем впечатлением, которое производит на окружающих.
   – Интереснейшая личность, если разобраться! – негромко сказал Ленке Шурасик.
   – И чем она тебя интересна? – спросила Свеколт, пытавшаяся от нечего делать оживить жареного цыпленка в тарелке у Семь-Пень-Дыра.
   Видимо, отчасти ей это удалось, потому что когда Дыр попытался вонзить в него вилку, цыпленок врезал ему крылом в челюсть.
   – Лизон явно подпитывается собственными несчастьями. Вампирит, но не кого-то извне, а саму себя. Всякое горе кажется ей в сто раз больше, чем оно есть, а всякая радость в сто раз меньше.
   – Я это давно поняла! – согласилась Ленка. – Она для того и выжила Бейбарсова из своей жизни, чтобы быть несчастной. Законно несчастной, я имею в виду. Конечно, можно сказать, что Глеб ушел сам, но, на мой взгляд, перетягивание каната исключительно групповой вид спорта.
   Зал постепенно наполнялся. Прилетели Верка Попугаева и Дуся Пупсикова. Следом за ними – Жанна Аббатикова, тотчас оттянувшая Свеколт за рукав куда-то в угол и начавшая с ней шептаться.
   Услышав тревожно-блеющее «Ге-е-е-еб!!!», с неосторожной громкостью произнесенное Аббатиковой, Лизон перестала жевать и принялась жадно прислушиваться, но у нее внезапно сильно заболело ухо, и она невольно отвлеклась.
   Затем подвалила большая и дружная толпа, прибывшая из Тибидохса в крылатом дилижансе Медузии Горгоновой: Маша Феклищева, Катя Лоткова, Пипа и Генка Бульонов. Все были до крайности раздражены на малютку Клоппика. Оказалось, что, пока они летели, дверца древнего дилижанса оторвалась и малютка Клоппик выпал с высоты около двух километров. Двадцать минут они проискали его в бушующем океане, сами чуть не утонули, после чего обнаружили, что Клоппик, оказывается, мирно отсиживался в ящике на козлах дилижанса.
   Ругая Клоппика, они даже забыли, по какому поводу прилетели в Москву. Пипа вспомнила первой и кинулась обнимать Гробыню.
   – Бабуля, я так рада! Так рада! – восклицала она, тиская Гробыню как пластилиновую зверушку.
   – Какая я тебе «бабуля»? Берегись теперь сама, дедуля ты моя! – отвечала Склепова.
   – В каком смысле «берегись»? – не поняла Пипа.
– Женское воображение имеет вирусную природу. Стоит одной подруге выйти замуж, как в ближайшее время за то же самое выходят и все остальные. Включается механизм «аячторыжая», и Гименей, как санитар в психушке, начинает скручивать всех подряд своими узами… – пояснила Гробыня.
   В сумочке у нее зазвонил зудильник.
   – О, тут Ягун с Ванькой! Да, конечно, прилетайте скорее! – нашарив его, затараторила Гробыня.
   Ягун не заставил себя долго ждать и прилетел минут через десять. Правда, он был один.
   – А где Ванька? – спросила Гробыня.
   – В Подмосковье.
   – Как в Подмосковье?
   – Остался c драконами на каком-то свекольном поле. Не хочет их бросать! И охота человеку дрыгнуть на морозе, мамочка моя бабуся? Давай ему пока хоть пару сосисок телепортируем! А через часик я его сменю! – сказал Ягун и, за отсутствием в поле зрения сосисок, телепортировал Ваньке всю тарелку Кузи Тузикова.
   Вилка Тузикова вонзилась уже в опустевшую столешницу.
   Празднование, поначалу довольно спокойное и даже дежурное, становилось все более шумным. Ягун, узурпировавший престол тамады, брызгал идеями. Сложно было поверить, что эта гиперактивная личность десять часов провела в седле пылесоса и едва не превратилась в кусок льда.
   Из банального вручения подарков Ягун устроил настоящее шоу. Играющий комментатор так шумел и бузил, что официантки рисковали выглядывать из кухни только в сопровождении повара. Сам Ягун подарил молодоженам ненужный ему манок для гарпий.
   Дуся Пупсикова после пятого бокала шампанского принялась гадать на салате-оливье. Она разбрасывала по столу горошины и, пачкая пальцы в майонезе, пыталась представить, что будет через пятнадцать лет. Однако представления у нее расплывались и не шли дальше того, что Тузиков облысеет и потолстеет, а Семь-Пень-Дыр станет хозяином ломбарда. Склепова же, разумеется, сменит Грызиану и сделается самой крутой телеведущей.
   Как ни странно, Гробыню эта заманчивая перспектива не вдохновила, и она едва не запустила в Пупсикову тарелкой с салатом.
   – Нет уж, родные мои! Никаких лысогорских шоу! Через пятнадцать лет я буду матерью восьми детей и лопатой зарублю того, кто будет учить их всякой магии! И никакой больше «Гробыни». У меня, между прочим, и нормальное имя есть, если кто-то забыл… – заявила она.
   Многие засмеялись, приняв это за шутку, однако умный Ягун успел ужом скользнуть в сознание Гробыни, кое-что там увидел и задумался так, что за пять минут ни разу не пошутил. Если не считать часов сна, то для Ягуна это был своеобразный рекорд.
   Затем Ягун вспомнил, что обещал сменить Ваньку, и отбыл на пылесосе. Едва он спрыгнул с пылесоса в сугроб, как Ванька ринулся к играющему комментатору с явным намерением его придушить.
   – Чего ты злишься? Я тебе тарелочку послал. Заботился, между прочим. Не получил? – спросил Ягун.
   Ванька толкнул его в грудь и посадил в сугроб.
   – Я так и знал, что это ты! Твоя дурацкая тарелка при телепортации перевернулась и всю бошку соусом залила… На морозе! – сказал Ванька.
   Ягун, заинтересовавшись, покинул сугроб и забегал вокруг Ваньки.
   – Не надо говорить «бошку»! Надо говорить «волосы»! – уточнил он. – Смотри-ка, мамочка моя бабуся, как художественно все заледенело! Ты что, без шапки был? Ай-ай-ай! Ухи-горлы-носы этого не одобряют!
   Чудом не перепутав головомойное заклинание с головотяпским, играющий комментатор привел Ванькины волосы в удовлетворительное состояние и отправил Валялкина к Гробыне.
   – Если вдруг дороги не найдешь, не комплексуй! Прямо подлетаешь к первому же прохожему и спрашиваешь: «Где тута, милый человек, свадьбу гуляют?» Москва город маленький. Здесь все друг друга знают, – напутствовал он его.
   Захватив с собой Тангро, Ванька отбыл. «Алмазный ключик» он нашел довольно быстро, несмотря даже на то, что играющий комментатор объяснил адрес крайне путано, со множеством ненужных деталей.
   К тому времени как Ванька оказался в ресторане, гости на свадьбе успели уже поднадоесть друг другу, и появление Ваньки воспринято было с радостью. Вначале Пупсикова и Попугаева повисли у него на шее, причем Попугаева едва не зацеловала его до дыр. Потом счастливый жених едва не раздавил Ваньку в своих приветственных объятиях. Затем подошел Шурасик, и Ванька выслушал длинную лекцию о палатализации согласных и ее влиянии на некоторые заклинания.
   Спасла Ваньку Свеколт. Она увела Шурасика за руку, а к Ваньке мимолетно принюхалась и сказала, что соус, на ее взгляд, не самый удачный. С перцем на кухне определенно перемудрили.
   Ванька что-то пробурчал в ответ, пытаясь высмотреть среди гостей Таню. Бесполезно. Ее еще не было. Почти насильно Ваньку посадили между Аббатиковой и Семь-Пень-Дыром и принялись усиленно кормить.
   – А то от те-е-бя о-са-а-ался оди-и-ин с-е-е-елет! – пропела Аббатикова.
   Ваньке однако кусок в горло не лез, потому что он обнаружил прямо напротив себя Зализину, наблюдавшую за ним с прилипшей к губам усмешечкой.
   – Что же ты со старыми друзьями не здороваешься? Как молодость проходит? Как Танечка? Не заела тебя? – спросила она нежно.
   Едва договорив, Зализина повернула голову и всмотрелась во что-то. Зрачки у нее сузились.
   – О, Гроттер! Вот уж точно говорят: не к ночи помянуть, а ко дню!.. – сказала она. – А нам Ванечка только-только о тебе рассказывал! Прям жужжит и жужжит – все про тебя! Всем уже надоел своими откровенностями!
   Таня посмотрела куда-то сквозь Зализину, и та притихла. Такой взгляд не подделаешь. Нет, с Гроттершей явно что-то происходит. Она чем-то потрясена, почти смята, но вот только чем? Зализина даже на стуле заерзала от невозможности это узнать.
   Таня поздравила Гробыню и подошла к Ваньке. Во всех случаях, которые не требовали беспроцентных денежных вложений, Семь-Пень-Дыр поступал достаточно благородно. Вот и сейчас он без подсказок встал и пересел на другой стул. Таня же села рядом с Ванькой и под столом незаметно взяла его за руку.
   Ванька единственный не лез к ней с вопросами и даже не поздоровался вслух, а только очень тепло, «по-ванькински» улыбнулся. Словно и не было недель разлуки. С Ванькой было хорошо. Он всегда чувствовал ее настроение. Причем не мимолетное, поверхностное и часто капризное настроение, которое может поменяться раз семь за минуту, но настроение истинное, глубинное, которое держится порой месяцами и неделями. Таня иногда думала, что это потому, что, привыкнув общаться с животными, которые не могут толком объяснить, где у них болит, Ванька то же зоркое сострадание перенес и на людей. Хотя нет. Видимо, эта мудрость сердца была врожденной и отыскала себе подходящую профессию.
   С Ванькой можно было разговаривать глазами. В сущности, голос надо использовать только для выяснения конкретных вещей: «Где сахар»? – «Возьми там-то!» Для всех же остальных, важных и трепетных вещей гораздо больше подходят глаза.
   «Как ты?» – спрашивали ее Ванькины глаза. «Устала и запуталась», – отвечали ему Танины. «Но ты со мной?» – «С тобой. Но мне сейчас плохо».
   Таня ела, слепо тыкая вилкой мимо картошки в тарелке, и ощущала себя опустошенной. Шум свадьбы проходил стороной, никак не затрагивая ее.
   К Тане подошла Ленка Свеколт и коснулась плеча, привлекая внимание.
   – Давай поговорим!
   Таня вопросительно скосила глаза на сидящую напротив Зализину.
   – Ерунда! – сказала Свеколт.
   Окунув палец в стакан с соком, она начертила на столе руну, превращавшую для окружающих их слова в классические цитаты.
   – Ты нашла его? Вы ведь виделись! – спросила Ленка.
   – Эс зинт нихт алле фрай, ди ире кеттен шпоттен! [8 - «Не все свободны те, что смеются над своими цепями» (нем .) – Лессинг.] – донеслось до Зализиной, и, недоумевая, она заморгала, как сова.
   Шурасик понимающе заржал. Это были шуточки его калибра.
   – Откуда ты знаешь? – спросила Таня.
   – У тебя на лице его тень. Я знаю, что ему сейчас плохо. Где он? Помоги его найти!
   – А вы с Аббатиковой сами не можете? – удивилась Таня.
   – А ля гэр ком а ля гэр! [9 - На войне как на войне (фр .).] – услышала Лизон и от досады едва не перегрызла вилку.
   – Раньше могли. Теперь нет. Он не хочет показываться нам.
   Таня понимающе кивнула и объяснила Свеколт дорогу к будке у переезда. Несмотря ни на что, Бейбарсов не прав. Конечно, отправиться в Тартар с высоко поднятой головой жест красивый, да вот только в Тартаре этого не оценят. Перечеркивая тех, кому ты дорог, ты вместе с ними перечеркиваешь себя. Свеколт не переспрашивала. Дорогу она поняла почти мгновенно, хотя станция была самая захолустная и ее название явно ничего не говорило ни Ленке, ни подошедшей Аббатиковой.
   Собирались некромагини недолго. Ленка что-то шепнула Шурасику и исчезла вместе с Жанной. Немного погодя на вешалке растаяли и их куртки, которые они забыли взять с собой сразу.
   – Могли бы хоть попрощаться… – сказала Гробыня.
   Скальпельная решимость Свеколт и Аббатиковой напомнила Тане, что раскачиваться долго нельзя. Прошло уже несколько дней, а поручение Сарданапала было до сих пор не выполнено. Сфинкс по-прежнему лежит в берлоге Тарараха и ожидает ответа.
   Задавать вопросы Ваньке Таня не стала. Ее не оставляло ощущение, что делать этого не следует. Таня попыталась заговорить с Жикиным, но тот слышал одни цитаты, пока она не догадалась стереть со стола руну.
   – Что у меня в руке ? – спросила Таня, поднося к его носу кулак.
   Жорик на всякий случай дернулся. С Танькиным кулаком у него были связаны неприятные воспоминания.
   – С Ванькой в эти игрушки играй! – сказал он.
   – А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось ?
   – Пожертвуй кому-нибудь, только отстань, – проворчал Жикин и отодвинулся вместе со стулом.
   Когда Таня ушла, Жорик с явным облегчением вздохнул и покрутил пальцем у виска.
   – Весь Тибидохс пробегала за мной и совсем свихнулась, – сказал он удивленной Светке.
   – А мне показалось, ты ее боишься. Ты щурился, как наш кот, к которому папа идет с веником, – сказала Светка.
   Жикин посмотрел на нее с подозрением. Наблюдательных девушек он опасался. Кроме того, у Светки оказался папа, а девушек с активными папами он не любил.
   Таня тем временем уже подошла к Шурасику.
   – Что у меня в руке ? – спросила она решительно.
   Шурасик за цепочку вытянул из кармана монокль и устремил его на Танину руку.
   – В основном кости. Могу перечислить их все по латыни, если тебе интересно, – ответил он вежливо.
   Таня подумала, что чужой латыни Феофил Гроттер точно не вынесет.
   – А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось ?
   – Способов море, – охотно пояснил Шурасик. – Можно отрубить. Скормить какому-нибудь хищнику. Трансформировать в крыло преобразующим заклинанием. Единственное, чего бы я тебе не советовал: отдавать руку некромагу.
   Таня кивнула, благодаря Шурасика за ответ, а еще больше за то, что он ничему не удивился, и отошла на несколько шагов.
   – Что у меня в руке ? – спросила она.
   Вопрос был обращен к Семь-Пень-Дыру, но как-то так получилось, что Дыр улетучился, а перед Таней выросла Лизон.
   – Мое счастье! Ты украла его! Раздавила в своих красных бесформенных пальцах! – заголосила она, стекленея глазами, что было очевидным признаком истерики.
   А уж что-что, а истерить Зализина умела с полным отрывом от реальности. «Профессиональная истерика – это такая высокооплачиваемая работа! Если этот дар есть – никакой магии не нужно!» – говорил, помнится, Ягун.
   Лизон всегда была такой. Еще в лопухоидном мире, до Тибидохса, она специализировалась на «качании прав». Школьных, человеческих и прочих. Вечно рассуждала, сколько учитель имеет право задать, а сколько не имеет, записывала номера пылесоса, который чешуей обрызгал, и делала многие другие как будто правильные, гражданские, но вместе с тем скользкие какие-то вещи.
   – Может, это и правильно, когда у человека есть самоуважение. Но самоуважение не должно поглощать самого человека. Тогда это уже называется иначе. Равно как и бережливость называется иначе, если перешагивает грань, – как-то сказал Сарданапал Медузии, когда они говорили о Лизон.
   – А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось ? – безнадежно спросила Таня, понимая, что отступать некуда.
   – Отдай своему Ванечке! – сказала Зализина, и это был первый случай за всю историю их знакомства, когда слова Зализиной напугали Таню.
   «Ну вот и все. Теперь можно и к Сарданапалу», – сказала она себе, взглядом отыскивая, где оставила футляр с контрабасом. Оказалось, что буквально за мгновение до того, как она коснулась футляра взглядом, Ванька подошел и, привычно обняв футляр, выпрямился с ним вместе. Таня вновь ощутила, что Ванька понимает ее даже не с полуслова, а с четвертьмысли.
   «Может, я Ванькино ребро? Ну так же, как Ева, сотворенная из ребра Адама?» – подумала она.
   От Зализиной, приклеившейся к ней как клещ, Таню спасла Гробыня. Она подошла и обняла Гроттер сзади, положив подбородок ей на плечо.
   – Отстань от Танюхи! Будешь плохо себя вести, сглажу – и тебя на том свете засунут в компьютерную игрушку трупиком! – предупредила она Лизон.
   Зализина сердито отвернулась. Истерики любят серьезное и вдумчивое к себе отношение. Без вдумчивого отношения по полу кататься неинтересно.
   Таня еще раз поздравила Гробыню и попрощалась с ней.
   – Извини, что без подарка!
   – Да ладно! Лучший мой подарочек – это ты! – ответила Склепова фразой из мультика. – Главное, проверь, чтобы в кармане вилок из ресторана не оказалось!.. Удачи, Танька! Я тебя люблю!
   Когда Таня уходила, Гробыня уже жизнерадостно сообщала Попугаевой, что к ее родителям они с Гуней заглянут завтра и посидят там еще часика два-три. Жалко, что Гунину маму нельзя пригласить, потому что она уехала в Караганду в составе женской команды по боям без правил.
   На улице Таня повернулась к Ваньке. Он стоял на ветру с ее контрабасом, светящийся и неоновый от льющегося с ресторанной вывески света, и пытался одной рукой застегнуть куртку. Контрабас он при этом не выпускал, ибо это нарушило бы его верность Тане, выражавшуюся в верности принадлежащему ей предмету.
   Таня помогла ему.
   – Тебя долго не было. Я ждала. Почему ты так долго не прилетал? – тихо сказала Таня.
   Это были первые слова за вечер, которые она сказала ему вслух.
   – Не мог, – сказал Ванька.
   – Но теперь ты не улетишь?
   – Осень мокрая была. Деревья влаги набрали, а теперь мороз ударил… Боюсь я, лешаки одни не справятся, – сказал Ванька задумчиво.
   Однако голос его не был непреклонным. Таня почувствовала, что он обязательно отправится с ней в Тибидохс и останется там на несколько дней. А на больший срок и загадывать не стоит.
   – Знаешь, о чем я все время думала, когда сердилась на тебя, что ты не появляешься? – спросила Таня.
   – О чем?
   – Я вспоминала, как индейцы назначали друг другу свидания. Один говорил: «Рыбий глаз, встретимся у озера Тиу-Киуку между первым и пятым днем новой луны!» – «Хорошо, Тараканья нога!» – отвечал другой. Один приходил, разумеется, раньше и, покуривая трубку, спокойно ждал другого трое-четверо суток. Ссориться из-за пяти минут опоздания в метро они бы точно не стали.
   Ванька кивнул и стал сбивать лед с трубы пылесоса.
   – Действительно, не стали бы. Истинное время мало похоже на время календарное. И измерять его надо не в часах и в минутах, а в переживаниях и мыслях. Истинное время не требует успеть куда-то к сроку, а просто прийти, приплыть, добраться… – сказал он.
   Спустя минуту контрабас и пылесос уже неслись туда, где мерзнущий играющий комментатор караулил на поле драконов.
   «Алмазный ключик» постепенно пустел. Гости расходились. Наконец наступил момент, когда Гробыня осталась в зале одна. Гуня вышел, чтобы вынести заснувшего прямо за столом Кузю Тузикова. На реактивном венике уставший Кузя усидеть уже не мог, и его пришлось грузить в такси. Таксист, молодой парень, откровенно ржал, когда Гуня заботливо укладывал на колени пассажиру большой веник.
   Гробыня поднесла бокал с шампанским к зеркалу и чокнулась сама с собой.
   – Поздравляю тебя, Аня! Ну как ты пережила этот денек? А ведь волновалась, в подушку плакала, – спросила она сама у себя, и сама себе ответила:
   – Да ничего, нормально! Вроде никто не заметил.
   Внимание ее привлек какой-то мелодичный звук. Гробыня подняла голову. Над ее головой мечтательно и тихо покачивались, касаясь друг друга и позванивая, многочисленные ключи.

0

13

Глава 13
   ОТВЕТ
   Человеческие действия и поступки стоит взвешивать не с точки зрения материальной выгоды, а с точки зрения времени, которое они пожирают.
Сарданапал Черноморов

   Активная личность отличается от гиперактивной в основном степенью беспокойства своих ручек. Когда Таня и Ванька прилетели на подмосковное поле, то гораздо раньше Ягуна и драконов увидели большой костер, плясавший на подмороженной земле огненной запятой.
   Когда пылесос и контрабас опустились на поле, играющий комментатор как раз, пыхтя, подтаскивал к огню толстую ветку. Молодые драконы крутились возле огня, поочередно засовывая в него морды.
   – А ну фу! Пошли отсюда! – орал на них Ягун, швыряя в них палками и снежками.
   – Чего ты взбесился?
   – Кто, я? Да они мне два раза уже весь костер расчихали! А этот, Пепельный, самый из них гад! Только притащишь пень какой-нибудь, а он дохнет на него – и раз! – головешки одни. Сидит и скалится. А ну уйти, морда! Русским языком тебе сказано!
   Радостная, полная жизни «морда» на мгновение отодвигалась, после чего вновь лезла в костер.
   Не слушая Ягуна, Таня бросилась к Гоярыну и стала обнимать его шею. Гоярын благодушно щурился и высовывал раздвоенный язык. В отличие от своих сыновей, старый дракон вел себя уравновешенно. Не носился, не хлопал крыльями, не забавлялся, замыкая мордой провода электропередач.
   – Хороший мальчик… умный мальчик… – повторяла Таня, лаская Гоярына.
   К ее ласкам «умный мальчик» относился довольно спокойно. Чешуя дракона отличается большой прочностью и низкой чувствительностью. Чтобы дракон ощутил что-нибудь, надо либо гладить его рубанком, либо касаться ладонью ноздрей и осторожно дуть в глаза.
   Именно этот второй путь Таня и выбрала.
   – Пособие по глажке драконов. Для глажки драконов требуются: а) впечатлительная девица; б) замученный этой девицей дракон. Перед глажкой дракона рекомендуется как следует зафиксировать! – весело сказал Ягун.
   Вскоре они уже мчались к Тибидохсу. Первым, разбрызгивая искры из трубы, летел Ягун, пытавшийся установить новый рекорд дальнего перелета. За этим беспокойным типом увязались горячие молодые драконы, которых он ухитрялся на лету дразнить. Потом Гоярын, Тангро и, наконец, в хвосте – Таня и Ванька.
   – Вы последние! Вы последние! – в серебряный рупор комментатора орал Ягун.
   – Не говори «последние». Говори «замыкающие», – поправила Таня, которой не хотелось сейчас лететь быстро.
   – Ага. И не говори «дурак». Говори: «Человек труднопостижимого развития ума», – сказал Ягун.
   Для отдыха они остановились лишь однажды, перед океаном. Ванька достал обрывок скатерти самобранки, у которого можно было добиться только каши и малосольных огурцов. Ягун поморщился и замотал головой.
   – Ты же говорил, что любишь огурцы? – удивился Ванька.
   – Вот именно. Люблю. Как же я могу их есть?
   – Че-е-го? – не поняла Таня.
   – Ну вот ты же любишь Ваньку? Ты же его не ешь! А тут огурцы! Не чувствуешь некое сходство? Как вообще можно есть то, что ты любишь?
   – Ягун! Ты перегрелся!
   У играющего комментатора нашлась своя версия.
   – Скорее уж отморозился, – сказал он.
   В Тибидохсе их уже ждали, хотя прибыли они на рассвете, когда небо только-только начинало розоветь в той части горизонта, где из океана должно было выплыть солнце.
   Еще издали Таня увидела на стенах несколько маленьких фигур, в которых зоркий Ягун определил Медузию, Сарданапала, Ягге, Поклепа и Соловья.
   – О, Соловей-то как драконам рад! Разве только не прыгает! – прокомментировал он.
   – С чего ты решил? Он же спокойно стоит, – спросила Таня.
   – Это смотря с чем сравнивать! Если черепаха совершает три движения в минуту, значит, она психует! – заявил играющий комментатор, а в следующий миг слетел с пылесоса от молодецкого свиста.
   – А вот подзеркаливать нечестно, Соловей Одихматьевич! Я, может, не всерьез гадости говорил, а в совещательном порядке! – завопил он, выныривая из сугроба.
   Компания разделилась. Пока Ягун выкарабкивался из сугроба и, охая, искал пылесос, Ванька и присоединившийся к нему Соловей полетели к ангарам, увлекая за собой драконов. Таня же опустилась на стену рядом с Медузией и Сарданапалом.
   Сарданапал повел Таню к себе в кабинет. Впереди, не по-женски решительно, шагала доцент Горгонова. Копна ее волос шевелилась в такт шагам. Крайние пряди едва слышно шипели. Для тех, кто хорошо знал ее, это было верным признаком, что Медузия не в духе.
   – Как сфинкс? – спросила Таня.
   – Прекрасно. Замечательный аппетит. Чудесное самочувствие! Вы об этом хотели узнать, аспирантка Гроттер? – с иронией отвечала Медузия.
   Таня пожалела, что вообще открыла рот. Горгона она Горгона и есть, хотя, конечно, и Медузия.
   Таня любила кабинет главы Тибидохса. Все здесь дышало неизменностью. Клетка с запертыми черномагическими книгами, скрипучее кресло, маленький золотой сфинкс на двери. Слушая Таню, академик довольно кивал, улыбаясь в усы.
   – Полная бессмыслица! Особенно про некромага и про Ваньку! – не выдержав его улыбчивого благодушия, брякнула Таня.
   – Ну это-то как раз прозрачнее не бывает. На вашем месте я сделала бы выводы, аспирантка Гроттер, тем более что последние два ответа нас абсолютно не касаются, – ледяным тоном произнесла доцент Горгонова.
   Таня вздрогнула и обернулась. Медузия, о которой она забыла, стояла за ее спиной, переставляя в шкафу книги.
   – А кого касаются? – растерялась Таня.
   Академик примирительно улыбнулся доценту Горгоновой.
   – Меди! Я думаю, общая картина нам ясна. Имя «Ванька» в ответах повторяется дважды, и как минимум один раз это нас затрагивает. Позови, пожалуйста, ко мне Ваньку, если тебе это несложно! – попросил он.
   – Мне это сложно, но я это сделаю, – холодно отвечала Медузия.
   – Как ответ может быть связан с Ванькой? – спросила Таня, когда доцент Горгонова выплыла из кабинета с гордостью покидающей порт испанской каравеллы. – Хотите сказать, если мы скажем сфинксу «Ванька», он уйдет?
   – Нет, разумеется! В звучании слова «Ванька» нет абсолютно ничего рокового! Даже если мы соберемся всем Тибидохсом и произнесем «Ванька» все разом, пригласив поручика Ржевского в качестве руководителя хора, то сфинкса этим не изгоним, разве что своими воплями вдавим серные пробки так глубоко ему в мозг, что они встретятся, – сказал Сарданапал.
   Он подошел к висевшему на стене календарю и тщательно, точно ребенок, касаясь пальцем каждого числа, пересчитал даты.
   – У нас ровно пять дней, чтобы подготовить Ваньку ко всем возможным случайностям.
   – Вы серьезно?
   – Гм-гм… Хвастать не стану, но когда-то мне удалось за две недели вырастить элитный спецназ из горшечной группы детского сада, – проговорил академик самодовольно.
   – Разве Ваньке придется сражаться?
   – Без сомнения. Но вот какие формы приобретет это сражение, сказать сложно, – произнес Сарданапал.
   Таня вздохнула. Идея академика казалась ей далеко не блестящей. Так уж устроен человек, что, когда припечет, он способен скорее поверить вызвоненному из телефонного справочника герою, которого никогда прежде не видел и знает только его часовые расценки за совершение различных геройств, чем кому-то из близких и хорошо известных людей. Проклятое сомнение, когда же ты прекратишь ползать по миру?
   – Вы уверены, что Ванька справится? – спросила Таня.
   – Уверенность – это такой маленький, почти крошечный кусочек веры, а вера творит чудеса, – отвечал академик.
   Он задумчиво взял со стола гребень и стал расчесывать бороду. Тане почудилось, что борода замурлыкала от удовольствия, хотя никаких очевидных звуков она не издавала, а лишь выгибалась, и по ней пробегали серебристые волны. Тане вспомнилось, что однажды на втором курсе Ягун нашел в аудитории после лекции волос академика, ради эксперимента разорвал его на три части и произнес: «Трух-тибидох!» Рвануло так, что в аудитории не осталось ни одного целого стекла, а сам Ягун заикался две недели. Бороды волшебников не переносят насмешек.
   «Если последние два ответа не нужны Медузии, то они касаются меня. Вот почему Сарданапал настоял, чтобы полетела именно я», – внезапно поняла Таня.
   При всей важности открытие Таню не потрясло. Оно лишь подтвердило то, о чем Таня и сама уже думала.
//-- * * * --//
   Для Ваньки начались тяжелые дни. С утра и до вечера он был занят то с академиком, то с Медузией, то с ними обоими. Как-то Таня и Ягун попытались пробиться к Ваньке в двенадцать ночи, чтобы хоть мельком его увидеть, но обнаружили перед дверью комнаты Пельменника с секирой.
   – Не положено здесь ходить! Они-с устали-с и почивают! – сказал Пельменник, преграждая им путь.
   – С каких пор ты стал Ваньку во множественном числе называть? – удивился Ягун.
   Пельменник заворочал в орбите единственным глазом.
   – С каких велели, с таких и стал! – решительно сказал он.
   – Не упрямься! Мы всего на пять минут!
   – Не положено!
   – Да ты его уже своими воплями разбудил! Где тут логика?
   Но Пельменник был потому и Пельменник, что выполнял приказы, а не определял степень присутствия в них логики.
   – Сказано: не велено, – значит, не велено! – упрямо повторил он.
   – А если тебе прикажут секирой меня рубануть – рубанешь? – провокационно спросил Ягун.
   Лучше бы он промолчал.
   – Можно и без приказа! – сказал Пельменник, поплевывая на ладони.
   Прикинув, что провоцировать идиота себе дороже, Таня с Ягуном ушли ни с чем. Правда, десять минут спустя они облетели башню снаружи и заглянули к Валялкину в окно. К их удивлению, вымотанный Ванька действительно спал. Причем спал одетым. Колени у него были на полу, а грудью он лежал на кровати. Даже у Ягуна хватило милосердия его не будить, хотя первоначально он планировал зависнуть за окном и напустить в комнату дыма.
   – Что они, интересно, с ним такое делают, что он до кровати не дополз? Пытают его, что ли? – спросил Ягун.
   – Думаю, да, – сказала Таня, вспоминая первое занятие ратной магией.
   Трижды Таня выбиралась к Бейбарсову. Глеб лежал все в той же будке у железнодорожного переезда. К Бейбарсову Таню тоже не пускали. Только уже не Пельменник, а Аббатикова со Свеколт. Они были вежливы, предупредительны, но одновременно холодны, как пальцы санитара в морге.
   – Глебу плохо. Глеба не стоит беспокоить, – говорили они.
   Один раз Тане повезло. Ленка с Жанной куда-то отлучились, и она прорвалась за занавеску. Глеб лежал и равнодушно смотрел в потолок. Выглядел он все так же скверно. Глаза ввалились. Пахло ароматными пирамидками. Играла какая-то медитативная музыка, не имевшая четкого источника. На табуретке рядом с кроватью лежала высохшая обезьянья рука, беспрестанно сжимавшая и разжимавшая пальцы, на одном из которых был перстень.
   – Эй! Ты как? – громко спросила Таня.
   Глеб посмотрел на нее пустыми глазами. Тане показалось, что он одурманен. Она схватила обезьянью руку и, распахнув окно, вышвырнула ее в снег. Рука была раскаленной. Снег вокруг стал шипеть и таять. Затем рука вспыхнула и исчезла. Одновременно сквозняк выветрил из комнаты запах пирамидок.
   – Эй! А сейчас ты меня слышишь? – крикнула Таня.
   Бейбарсов чуть более осмысленно закрыл и открыл глаза, показывая, что слышит, а затем отвернулся к стене. Вскоре по его глубокому дыханию, Таня поняла, что он спит. Постояв немного, Таня вышла из будки. На пороге ей встретилась Галина Николаевна, вышедшая на крыльцо с флажками, чтобы сопроводить очередной состав.
   – Ты тоже, что ли, сектантка, как эти трупоеды? – спросила она неприязненно.
   – Не в такой степени, – ответила Таня, затруднившись определить точнее.
   – А раз не в такой, то и не связывайся с ними, – сказала Галина Николаевна и решительно захлопнула дверь перед ее носом.
   На обратном пути Таня размышляла, что заставляет Свеколт и Аббатикову вводить Глеба в такое состояние? Сильные ли боли или страх, что он останется один на один со своей душой?
   «Трупоеды… – обжигая лицо встречным ветром, вспоминала она слова дежурной по переезду. – А что? Жестоко, но, по сути, верно. Сила некромага – в поглощении энергий распадающейся материи. Пока оно происходит – а даже мертвая кость понемногу разрушается, – некромаг силен. Значит, некромаг – падальщик мира магов. И перед кем тут млеть?»
   Но все же Бейбарсова ей было безумно жалко.
//-- * * * --//
   За ночь до того, как Ванька должен был сразиться со сфинксом, Тане не спалось. То простыня колола спину, и Таня принималась отряхивать ее от воображаемых крошек, то ей казалось, что жарко. Таня открывала окно, но тотчас ей казалось, что холодно.
   Поняв, что заснуть не удастся, Таня попыталась читать. Слова складывались послушно, однако, прочитав страницы две, Таня внезапно поняла, что не помнит даже, какую книгу читает. «Тяжелый случай!» – сказала она себе. Оделась и вышла из комнаты.
   Вскоре она оказалась в Зале Двух Стихий, тускло освещенном сиянием дремлющих жар-птиц. Когда птицы спали, мирно держа головы под крылом, они не светились, но стоило им испугаться и начать метаться, как каждая птица превращалась в подобие салюта. Вот и сейчас при появлении Тани птицы проснулись и, квохча, заметались, как перепуганные куры.
   Спасая глаза, Таня торопливо зажмурилась. Всякий новичок Тибидохса хоть раз в жизни, а полежит денек в магпункте у Ягге, неосторожно взглянув на всполошившихся жар-птиц. А с другой стороны, чем жар-птицам еще защищаться? Клювы у них слабые, летают средненько.
   Посреди зала на одном из столов стояла здоровенная, размером с таз, тарелка, до краев наполненная бутербродами, кусками колбасы и крупно поломанным шоколадом. Над тазом прямо по воздуху, ибо магия не слишком любит опираться на пошлую материю, плавало объявление за подписью Великой Зуби:

   «Ув. любители ночной еды! Просим Вас: а) запомнить, что это вредно; б) хотя бы убирать за собой посуду.
   З.Ы. Ведро с чаем и ведро с кофе находятся под столом. Просьба не выливать остатки чая в ведро с кофе! Подумайте о других!»

   Не успела Таня, страдая от собственной сложности, выудить из таза большой кусок колбасы, как услышала шаги. Кто-то быстро спускался по лестнице. Прятаться Таня не стала, хотя ее смутило, что шаги были множественными, точно спускалась целая толпа. Это было нетипично. Ночные обжоры народ пугливый, склонный к уединенным размышлениям и философии, почему и ходят обычно в одиночестве.
   Подбежав к лестнице, Таня лицом к лицу столкнулась с Медузией Горгоновой, Сарданапалом и Великой Зуби. С ними был и Ванька, родной и вихрастый, широко улыбнувшийся ей. Все же Таня ощутила в его улыбке напряжение. Внутренний голос подсказал, что они направляются в Битвенный Зал, куда Тарарах приведет – или уже привел – сфинкса. Так вот почему она не могла спать! Вот почему ноги сами привели ее сюда!
   – Слушаю вас внимательно, аспирантка Гроттер, и попытаюсь внять вашим аргументам в случае их краткости! – строго сказала Медузия.
   – Они будут совсем краткими. Я могу пойти с вами? – спросила Таня.
   – А что, вы знаете, куда мы идем?
   – Догадываюсь.
   Сарданапал посмотрел на Медузию, Медузия – на Великую Зуби, та вновь на Сарданапала. Сообразив, что смотреть ему больше не на кого, академик откашлялся.
   – Ну что ж… Если Мегар получит ключ от Жутких Ворот, от него все равно не спрячешься. А раз так, я не против. Только из защитного круга не выходить! – предупредил он.
   Таня отправилась было за Ванькой, но Медузия удержала ее за запястье.
   – Вы кое-что забыли… про вмешательство! – сказала она, выразительно глядя на академика.
   – Что забыл?.. Ах, да! Никто посторонний вмешиваться в схватку не должен. Ни ты, ни я, ни Зуби – никто! – вспомнил Сарданапал.
   – Даже если Мегар будет отрывать Ваньке голову?
   – Боюсь, что даже в этом печальном случае мы вынуждены будем остаться внутри защитного круга в надежде на то, что именно оторванная голова Ваньки и будет правильным ответом, – грустно сказал Сарданапал.
   – Но почему сегодня, а не завтра? Крайний срок же завтра? – не удержавшись, спросила Таня.
   – Мы решили, что все произойдет сегодня. Крайний не означает единственно возможный. Перед схваткой человеку свойственно перегорать. Он обгладывается собственным страхом, когда наполовину, а когда и на три четверти, – сказал академик.

   – Угу. Именно поэтому я и люблю идти на экзамены первая, – согласилась Таня.
   – Только не ко мне, – уточнила Медузия и решительно зашагала, не обращая внимания на жар-птиц. Почему-то когда Медузия была рядом, птицы не отваживались вспыхивать, даже когда через них перешагивали.
   – Я бы не перегорел… – сказал Ванька. – Хотя кто его знает?
   – Ты хоть представляешь, что скажешь сфинксу?
   – Окончательно нет. Полного ответа у меня нет, а есть только его начало. Но вот как повернуть это начало, я пока представления не имею. Авось пронесет как-нибудь.
   Ванька произнес это шепотом, однако Тане показалось, что спина доцента Горгоновой одеревенела от негодования. «Кое-как» и «авось» были самыми ненавистными словами для аккуратной и последовательной Медузии.
   Преподаватели уже миновали Зал Двух Стихий и спускались в подвалы. Первой шла Медузия, взглядом зажигавшая погасшие факелы. Вторым – Сарданапал. И, наконец, Великая Зуби с томиком французских стихов и челочкой послушного гнедого пони.
   Таня шла рядом с Ванькой, держа его за руку. Рука была теплая, уверенная и сухая.
   – Помнишь, я придумал притчу про принцессу и эльфа? – внезапно спросил Ванька, поворачиваясь к ней.
   Таня помнила.
   – Это где он не сумел пожертвовать крыльями, а она короной?

   – Она самая. А вчера я придумал другую, малость чернушную… Одному ненормальному мальчику подарили щенка. Ненормальный мальчик посмотрел на него, почесал в затылке и, не зная, что с ним делать, швырнул щенка об забор. Щенок сломал лапы, забился, заскулил. Ненормальному мальчику стало его жалко. Он подбежал к нему, схватил, обнял, стал лечить, кормить и заботиться. Когда щенок выздоровел, все простил и привязался к хозяину, ненормальный мальчик вдруг, сам не зная зачем, раскрутил его за хвост и выкинул с балкона. Щенок сломал позвоночник. Мальчику снова стало его жалко, он заплакал, раскаялся и снова стал лечить щенка. И опять чудом вылечил. А щенок даже не понял, кто во всем был виноват, и лизал ему руки…
   – А когда щенок вновь выздоровел, твой садист положил его под каток? – любознательно предположила Таня.
   Ванька кивнул.
   – Скорее всего, да… Но это вина не мальчика. Просто по-другому он дружить не умеет.
   Таня споткнулась.
   – М-м-м… И о чем эта история? О ветеринарной магии?
   – Нет. О нашей любви. Мы оба с тобой, как этот мальчик, с той только разницей, что швыряем любовь об забор по очереди, а не лечит ее никто. Вот я и думаю, есть у нашей любви еще шансы выжить?
   Таня засмеялась.
   – Все зависит от этажности строений и расписания движения катков. А шансы есть, – обнадежила она.
   Ванька остановился и что-то сунул Тане в руку. Ладонью она ощутила стеклянную и уверенную твердость пузырька.
   – Держи! Это тебе!
   – Что это? Я не вижу!
   – Цветы многоглазки.
   – Это которые зажигают погасших драконов?
   Ванька замешкался с ответом.
– И драконов. Но я был не совсем откровенен. Тут главное другое. Возьми многоглазку, и вся наносная шелуха уйдет. Уйдут все случайно сказанные слова. Вся паутина мелкой лжи мрака. Ты поймешь, что плохих людей нет вообще, но есть люди порабощенные, подмятые страстями, почти погасшие или ужасно путаные, которым даже не трех елок, а одной достаточно, чтобы навеки заблудиться.
   – Вот-вот! Я сама такая! – сказала Таня. – Обегу елочку пару раз, а потом сяду под ней и буду плакать, пытаясь вспомнить, был ли на карте изображен лес.
   Ванька обернулся, проверяя, далеко ли Медузия.
   – Примерно. В общем, эта многоглазка или навеки сблизит нас, или навеки разлучит, потому что того, кто понюхал цветок многоглазки, уже невозможно обмануть. Это некое непреложное, простое, ясное и честное знание. Не исключено, что после того, как ты вдохнешь аромат многоглазки, ты крепко пожмешь мне руку, похлопаешь меня по плечу и скажешь, что тебе крайне приятно было общаться с таким разносторонним человеком, – с усилием произнес Ванька.
   – И ты готов к такому?
   – Да. И к такому тоже. Для меня главное – твое счастье. Мне не нравятся роковые игры в поломанные жизни и разбитые судьбы. В них так много народу играет, что я все жду, пока им надоест винить кого-то, кроме себя.
   Таня замялась, вертя в пальцах холодный пузырек. Она не была уверена, что ей во всем хочется ясности. Неясность значительно более выгодная позиция, так как позволяет бесконечно раскачиваться и ровным счетом ничего не делать.
   – А ты сам уже… ну это… понюхал? – спросила она.
   – Да. Я успел вдохнуть ее запах, когда просидел у цветка всю ночь. И даже очень много успел вдохнуть, – утвердительно ответил Ванька.
   – И..?
   – И, как видишь, я здесь… – сказал Ванька просто.
   Снизу послышались шаги. К ним кто-то поднимался.
   – Ну?! Скоро вы там? – донесся издали нетерпеливый голос Медузии.
   Хотя доцент Горгонова и была бессмертной, ждать она ненавидела.
   Таня поняла, что пора спешить. Не размышляя, она ногтем большого пальца сковырнула крышку и поднесла пузырек к носу. Больше ничего и не потребовалось. Цветок внутри вспыхнул и, обратившись в розовый дымок, скользнул Тане в левую ноздрю и в правый глаз. Таня моргнула. Выпрямилась. Посмотрела на Ваньку и впервые в жизни увидела его таким, каким он был, во всей его целостности.
   Разумеется, она знала его и прежде, но знала осколочно, фрагментами, во многом додумывая, не столько знала, сколько угадывала. Ей казалось, что она смотрела на него очень долго, хотя за это время доцент Горгонова успела пройти только пять ступенек.
   – И? – спросил Ванька с беспокойством.
   – Дай я пожму тебе лапу! Мне крайне приятно было общаться с таким разносторонним человеком! – сказала Таня и, улыбаясь, похлопала его по плечу.
   Она любила Ваньку тугой, звенящей, как натянутая струна контрабаса, любовью. Только в этот миг она поняла, что такое истинная любовь. Это большая, светлая, все покрывающая, все прощающая, ничего не требующая взамен и готовая раствориться в другом радость. Радость, которая тем сильнее и могущественнее, чем меньше хочет взять и чем больше готова отдать.
   В этой светлой радости окончательно растворилось то нездоровое, болезненное, доставляющее зудящую муку наваждение, которое связывало ее с Бейбарсовым.
   Альбом жизни смело открылся на новой странице, вручив Тане палитру, полную ярких красок.
//-- * * * --//
   Спустившись в Битвенный Зал, они обнаружили там Поклепа и Тарараха. Между ними сидел сфинкс Мегар и чесал задней лапой шею, заросшую не то рыжим мехом, не то медным жестким волосом. Все было очень буднично. Тане чудилось, что все они собрались здесь для чего-то совершенно заурядного и каждодневного.
   Ванька, впервые увидевший сфинкса, подумал, что от него пахнет давно не мытым львом. Хотя ему, с детства привыкшему к чистке клеток с хищниками, запах не показался отвратительным или резким.
   «Вот она – будничная рутинность зла. Будь зло более «злодейским», оно и отталкивало бы больше. А здесь вроде как ничего и не происходит. Все лишь выполняют условия некогда заключенного договора», – подумала Таня.
   Перестав скрести шею, сфинкс скучающим взглядом посмотрел на академика. Несмотря на человеческое лицо, глаза у сфинкса человеческими не были. Скорее львиные или кошачьи – выпуклые, с узким, вертикально повернутым зрачком, который, лишь расширяясь, круглел.
   – Ну наконец! Я был уверен, что вы будете тянуть до последнего! Сколько сделок у меня было, и должники вечно тянули… Что люди, что маги. В скорби все крайне предсказуемы. Все проигрывают либо крайне невкусно и быстро, либо, напротив, с пошлым героическим пафосом, – сказал Мегар.
   – И что больше нравится лично вам? – вежливо спросила Великая Зуби.
   – Вы не поверите, дорогуша, но мне не нравится ничего. Я мирный предприниматель. Мне приятно выигрывать пари и получать за это милые пустячки. Отдайте мне ключ от Жутких Ворот, и я удалюсь, расцеловав вас в обе щеки.
   Великая Зуби передернулась, мало вдохновленная такой перспективой. Мегар улыбнулся острыми зубами.
   – Значит, нет? – уточнил он.
   – Разумеется, нет.
   – Прекрасно. И кто будет давать мне ответ? Кого я растерзаю после того, как он окажется неверным? Исключительно традиции для, – с любопытством поинтересовался Мегар.
   – Я, – сказал Ванька.
   Сфинкс оглянулся на него, посмотрел вначале одним глазом, затем другим и с невероятным презрением обошел вокруг Ваньки.
   – Вы специально выбрали самого тощего смертника, академик? – поинтересовался он у Сарданапала.
   – Я жилистый, – сказал Ванька.
   – Жилистыми, юноша, бывают куры в супе, умершие своей смертью. Ну да начнем, пожалуй!.. Говори, что я тогда задумал!
   Ванька вопросительно оглянулся на Сарданапала.
   – Погоди, Мегар! Ты кое-что позабыл, – вежливо напомнил академик.
   – Да, пожалуйста-пожалуйста! Но прежде пусть все лишние очистят площадку! А то вы меня нервируете! – капризно согласился сфинкс.
   Таня заметила, как Медузия с досадой и протестом сдвинула брови, но академик выразительно поглядел на нее. Он был сама предупредительность. В следующую минуту все, включая Медузию, отошли в защитный круг. Снаружи остались только Ванька и сфинкс Мегар.
   Сфинкс лениво приблизился к белой черте, брезгливо обнюхал ее и неторопливо прошествовал к темной. Она явно устраивала его больше. Ванька же встал за белую черту. Таня ощущала стылый сквозняк смерти, которым тянуло от сфинкса.
   Вскинув к потолку ассирийскую бородку, сфинкс лениво, но отчетливо выговорил:
   – Я, сфинкс Мегар, заключивший договор с Древниром, готов выслушать ответ. Подтверждаю клятву, если ответ окажется верным, отказаться от своих притязаний и немедленно удалиться. Если же ответ окажется неверным, объявляю о намерении немедленно забрать из Тибидохса ключ от Жутких Ворот и вступить во владение им.Разрази громус!
   Не слишком раскатистый, но вполне очевидный гром подтвердил, что клятва сфинкса услышана и принята к сведению.
   – А теперь я хотел бы и от вас получить клятвочку, что никто не будет вмешиваться в процессе того, как ваш в некотором роде ратник будет думать. НИКАК НЕ БУДЕТ ВМЕШИВАТЬСЯ! – ласково сказал сфинкс. – Чистая формальность, разумеется!
   – Разрази громус ! – сказала Великая Зуби.
   – Разрази громус ! – прогудел честный Тарарах.
   Остальные повторили за ними. Последней клятву озвучила Таня, причем сделала это неохотно, ощутив, что на этот раз многократно повторенную клятву нарушить не удастся. Не сработает никакая хитрость. Сгустившаяся от многократного повторения, клятва почти зримо висела в воздухе, изредка принимая вид боевого топора викингов.
   Сфинкс поднял глаза. Его скучающий взгляд встретился со взглядом Ваньки. Ванька ощутил, что его затягивает в гнилостное болото чужой воли.
   – Ну! Я жду свой ответ! – сказал Мегар властно.
   – Я думаю, – ответил Ванька.
   – И долго ты собираешься думать?
   – Столько, сколько потребуется. У меня же в запасе сутки, не так ли?
   Мегару слова Ваньки не понравились.
   – Если ты не против, я помогу тебе! Люблю напрямую участвовать в процессе мышления! – сфинкс сделал длинный и гибкий прыжок и, разом преодолев разделявшее их расстояние, ударил Ваньку лапой по голове.
   Ваньку швырнуло на пол, но сознания он не потерял, хотя голова мотнулась далеко назад, а скула ободралась о камень.
   Плита, на которой лежал Ванька, втянула кровь с жадным чавканьем и стала как будто еще темнее. Понимая, что ему нельзя лежать, Ванька стал с усилием привставать, но едва его голова оторвалась от пола, как смрадная туша с желто-грязным подпалом на брюхе нависла над ним, и новый удар лапой заставил Ваньку спиной проехать по выщербленному полу.
   Боль пришла к Ваньке не сразу, а лишь спустя несколько секунд. Зато навалилась внезапно, и Ваньке стало казаться, что в черепе у него ворочается нечто чужое, тупое, чужеродное.
   Видя, как ему больно, Таня укусила себя за руку.
   – Что он делает? Это нечестно! – крикнула она.
   Сфинкс терзал Ваньку, но Тане было гораздо хуже. У Ваньки от ударов страдало тело, ей же казалось, что у нее раздирают душу.
   – А кто сказал, что я обязан поступать честно? В договоре с Древниром разве оговорены условия, при которых я буду получать ответ? Сидеть тихо, никого не обижать? Что-то я такого не припомню! – искренне удивился Мегар.
   И вновь очередной удар лапой обрушился на распростертого Ваньку. Четыре кровавых борозды рассекли его грудь по диагонали от ключицы.
   – Заметьте: когти я выпускаю аккуратно. Мне хочется все же услышать ответ, а труп мне его, увы, не даст, – поделился Мегар.
   Таня рванулась было на помощь, готовая атаковать сфинкса любым из ратных заклинаний, но Тарарах по знаку академика схватил ее до того, как она перешагнула круг.
   – Успокойся, Таня! Разрази громус ! Мы дали клятву. Ты что, забыла? – крикнул питекантроп.
   – Вот именно, – ябедливо подтвердил сфинкс. – Дала, а не помнит! Нехорошо, девушка! Сегодня клятвы нарушаете, а завтра что? Зонтики от вас прятать?
   Воспользовавшись тем, что сфинкс отвлекся, Ванька привстал на локте и, вытянув руку с перстнем, крикнул:
   – Гностис фатум !
   Таня оценила уровень подготовки, который академик успел дать Ваньке. Невидимая искра-хлыст помчалась к сфинксу, готовая рассечь его и превратить в ничто, но погасла, едва коснувшись желтого бока.
   – Надеюсь, это был не мой ответ? – поинтересовался Мегар.
   – Это был вообще не ответ, а просьба оставить меня в покое!
   – В покое – это запросто! Кстати, хочу поставить тебя в известность, что следующий ответ будет засчитан как окончательный! Так что думай лучше! Старайся! – с ухмылкой сказал Мегар и, передними лапами вспрыгнув Ваньке на грудь, сломал ему два ребра.
   Ванька застонал.
   – Ой, прости! Я такой неуклюжий! – запричитал сфинкс. – Дышать тяжело? Это потому, что ребра поломаны только с одной стороны. Если мы поломаем их и с другой, то…
   – А-а-а!
   Ванька услышал хруст и крик. Причем то, что кричал он сам, Ванька осознал лишь несколько секунд спустя. Сфинкс отошел и завалился на бок, не теряя, однако, Ваньку из виду.
   «Он играет со мной как кот с полупридушенной птицей… Ему нравится мучить», – понял Ванька.
   – Великая вещь – симметрия! – рассуждал сфинкс. – Это тебе на будущее, дорогой: больше не надо искорок! У меня от них мигрень! Сразу предупреждаю: еще одна попытка навредить, и я сломаю тебе позвоночник. А теперь живенько давай мне мой ответ или мне станет скучно и я начну ломать тебе все кости подряд, которые не участвуют в процессе мышления.
   Таня продолжала рваться из круга. Она ненавидела этого грязно-желтого «ассирийца» так сильно, что ей казалось, что собственный перстень прожжет ей палец. Два или три раза, в процессе замещающей злобы она лягнула державшего ее Тарараха.
   – Pollice ver…! – крикнула Таня, не договаривая, чтобы заклинание не сработало у нее самой.
   – О нет! – застонал Мегар. – Она знает! Что же мне, бедному сделать, чтобы меня не убили этим ужасным Pollice verco?
   Сфинкс издевался, но Ванька давно перестал вслушиваться в его слова. Наверное, причина была в том, что он внезапно увидел глаза сфинкса. В зрачках у Мегара жил страх. Сфинкс опасался его, Ваньку, точнее не его самого, а чего-то иного, что он, Ванька, в силах был сделать. Значит, он, Ванька, знал ответ… ответ был где-то рядом, на поверхности.
   Ванька ощутил себя человеком, который ищет в комнате загаданный кем-то предмет, а в глубине души опасается, что, когда он скажет «стол», на который его противник так упорно не смотрит, обнаружится, что коварный неприятель загадал собственные тапки, которые тоже формально находятся в комнате.
   Когда сфинкс вновь лениво ударил его лапой с выпущенными почти до половины когтями, то вместе с болью до слуха Ваньки долетели слова Тани.
   «Правильный ответ как-то связан с кольцом. И магия тоже идет от кольца. Может, и правда: Pollice verco?» – подумал Ванька.
   Он стал было поднимать перстень, но его остановило откровенное глумление в зрачках сфинкса, которые сделались вдруг вкрадчиво-торжествующими.
   Нет, заклинания сфинкс не боялся, хотя оно и считалось предельным по своей уничтожающей силе. Языческий полубожок Мегар не просто служил мраку или состоял с ним в союзе. Он и сам был его сгустком, принявшим вид «сфинкса-ассирийца».
   Ванька остро понял, что магия здесь бессильна. Недаром многоглазка одарила его зоркостью. Он ощутил себя княжеским дружинником, который, выйдя на решающий бой, внезапно узнал, что и меч его, и доспехи, и конь, да и само тело – все принадлежит врагу и будет сражаться против него. Что же осталось у него самого? Кто теперь его союзник, если все очевидные союзники стали вдруг врагами?
   Искры и заклинания бесполезны. Нельзя сжечь огонь огнем, как нельзя и воду затопить водой. Так и злом не поразишь зла. Против зла существует лишь один путь – но какой, какой… Ванька дорого бы дал, чтобы это понять…
   И Гностис фатум, иPollice verco , и любые лукавые артефакты – все одинаково бессильно против сфинкса, который саму ненависть к себе делает своим союзником. Зло гибкая и хитрая сила. Сила, которую ничем не удивишь и никогда не обыграешь на поле хитрости. Оно предусмотрело все варианты, все исходы. Любой обходной путь – его путь. Любой компромисс – его компромисс. Любое великодушие или отсрочка – уловка, чтобы расслабить тебя и ударить ножом, когда ты не будешь готов.
   Зло не удивишь открытым сопротивлением, но не умилостивишь и поднятыми руками. Оно не знает милости к сдавшимся, наступает на поверженных и добивает пленных. Нельзя принимать от зла милостей! Нельзя заключать с ним ни мир, ни перемирие!
   Мегар потянулся и стал неторопливо приближаться, явно провоцируя Ваньку на использование магии. Мышцы на его передних лапах были устрашающе рельефны. Пористое, с прожилками, человеческое лицо вязалось с ними плохо.
   – Или я услышу свой ответ немедленно, или все-таки сломаю тебе позвоночник!.. – сказал сфинкс без особой угрозы, но явно не в шутку.
   Ванька попытался изгнать отвратительный страх. Каждый вдох и выдох давался ему с усилием.
   – Давай! – сказал он.
   Мегар озадаченно остановился.
   – Не расслышал! Ты мне разрешаешь, что ли? – спросил он недоверчиво.
   – Разрешаю!
   – Не притворяйся, что тебе безразлично! Я чувствую, как пахнет твой ужас! Этот запах ни с чем невозможно спутать.
   – Боюсь – ну и что? Чем больше ты вредишь моему телу, тем слабее становишься сам, – произнес Ванька по наитию.
   По тому, как дернулась и застыла приподнятая для очередного шага лапа сфинкса, Ванька понял, что попал в цель. Но почему? Что такого он сказал?
   – Пожалуй, я не буду ломать тебе позвоночник. Я начну… гм… с ноги. Тот, кто силен в теории, проколется на практике, – сказал Мегар.
   Мгновенный прыжок, удар, и Ванька закричал, услышав, как под тяжестью беспощадной лапы сломалась его левая голень. И вновь боль пришла с запозданием, точно собрав все силы, чтобы всверлиться Ваньке в мозг.
   Дышать… просто дышать… вдох… выдох… снова вдох… Ванька не мог ни о чем думать. Только дышать, чтобы отодвинуть боль или хотя бы сделать ее терпимой. До чего же непрочно свинчено наше тело, если физическое страдание так влияет на мышление!
   На время оставив в покое хрипящего Ваньку, сфинкс неторопливо обошел защитный круг, точно издеваясь над теми, кто, связанный клятвой, находился внутри. Таня увидела его бабий подбородок и рыбий рот совсем рядом, и этот рот, этот подбородок мгновенно перечеркнули весь страх. Да, сфинкс мог убить Ваньку, а возможно, и не только Ваньку, но победить он точно не мог.
   – Я знаю, что вы все обо мне думаете! Я кажусь вам мерзким, страшным, гнусным садистом! Моральным уродом! – самодовольно просипел Мегар.
   – Ты кажешься нам больной и бесноватой кошкой. Мы думаем, что с каждой минутой ты все больше проигрываешь, – спокойно произнесла Медузия.
   – А я ведь не клялся, что не нападу на вас! – крикнул Мегар. – Вы связаны клятвой, а я нет!
   В гневе обернувшись, сфинкс попытался ударить Медузию лапой, но незримая стена не только остановила удар, но и обожгла лапу. Зашипев от боли, сфинкс отпрыгнул.
   – Спрятались тут! Ну ничего!.. Что ты несешь, Горгона? Кто проигрывает? Да только взгляни на эту дохлую лягушку! Как она ползает, как смешно дышит! Я могу, не убивая, терзать его целые сутки, пока он не ответит.
   – Он ответит даже раньше. Ты сам подсказал ему, – сказала Медузия.
   Мегар застыл и повернулся к Ваньке. К его удивлению, тот не лежал уже, а полусидел, опираясь на локоть и левой рукой торопливо скручивал перстень с правой.
   – Надо же – живучий! – изумился сфинкс. – Я был уверен, что раньше чем через час ты скулить не перестанешь. И можно спросить: чем ты занят?
   Ванька молчал, упорно воюя с кольцом. Лап и когтей сфинкса он уже не боялся. Они стали вдруг чем-то неважным, вроде картонной декорации. Только что он с мгновенной вспышкой, которая всегда сопровождает истину, понял, что главное в сражении со злом не пустая ярость, которой зло с тайной радостью добивается, ибо в ярости человек быстро прогорает. Ключ к победе – упорство и готовность к жертве.
   А раз так, то чем пожертвовать, Ванька уже знал. Не тем ли, что бесполезно в борьбе, но что дает ежеминутное ощущение ложного всесилия? Что как будто поднимает его над другими, но на деле метр за метром опускает в бездну?
   Он дернул на пальце магическое кольцо и стал поспешно его скручивать. Палец отозвался болью. Раскалившееся кольцо скручивалось с усилием, жадно и беззубо вгрызалось в сустав.
   Ваньке чудилось, что вместе с перстнем он срывает и кожу. Кольцо, в обычных случаях послушное, цеплялось за палец с яростью. Должно быть, ощущало, что больше оно там не окажется. Лишь когда внутренняя решимость стала совсем огромной, кольцо соскользнуло.
   Забыв о сломанных ребрах, Ванька неосторожно размахнулся и от боли опрокинулся на спину, как рыба заглатывая ртом воздух.
   – Получи свое! Отрекаюсь от магии навеки! – крикнул Ванька, с каждым словом ощущая внутри взрыв боли.
   Еще до того, как кольцо оторвалось от руки, Ванька увидел, что Мегар странно сжался и сдулся и стал меньше не размерами – нет, а внутренне как-то меньше и незначительнее. Точно с грозного тирана, которого боятся миллионы, сорвали вдруг одежду, и стал виден его жирненький пингвиний животик, такой нестрашно дряблый и мягкий.
   Бросок получился слабым и совсем не величественным. Кольцо подлетело метра на полтора, зависло, в падении скользнуло по грязно-желтому боку сфинкса и, упав на плиты, было затянуто жаждущим камнем. Ванька недоверчиво попытался нашарить его взглядом, думая еще, что оно куда-то откатилось, но нет. Кольцо исчезло совсем, а вместе с кольцом из Ваньки ушла и магическая сила, точно он вырвал из себя сорняк с длинным извилистым корнем.
   Внутренне Ванька безошибочно ощутил, что может теперь выкрикивать Искрис фронтис целыми сутками и ровным счетом ничего не произойдет. И пылесос больше не взлетит, не откликнется ни на одно, даже самое тихоходное заклинание. Добровольная жертва принесена, и отыграть назад ничего нельзя. Да и нужно ли? Разве так не хорошо?
   Боль из изувеченного тела куда-то ушла, а на ее место пришла необычная легкость. Ваньке захотелось засмеяться. Именно это он и сделал. Избитый, расцарапанный, но радостный и смеющийся человек.
   В пустоте послышался не стеклянный, но глухой металлический звон, подобный тому, как если бы кто-то ударил ложкой по перевернутому ведру. Ванька понял, что это развеялся Разрази громус .
   Сфинкс метнулся к Ваньке.
   – Думаешь, победил? Да, я загадал именно это, но что ты-то выиграл? Ты сам лишил себя всего! – зашипел он.
   – Ну и что?
   – Как ну и что? Да ты теперь обычный смертный! Ты никто! Я тебя прикончу! – и вне себя от гнева Мегар прыгнул на лежащего Ваньку.
   Но – странное дело! Теперь, когда Ванька не был защищен магией и стал как будто легкой добычей, сфинкс даже не сумел к нему прикоснуться. Он мог только метаться вокруг, отдергивая лицо, будто Ваньку оберегал незримый для него самого, но вполне очевидный для разжалованного полубожка огонь.
   – У обычных людей тоже есть своя защита, и, откровенно говоря, она гораздо лучше нашей. Мы, самонадеянные пигмеи, заботимся о себе сами, о них же заботится та сила, что много мудрее и сильнее нас, – сказал Сарданапал.
   Вышагнувший из круга Тарарах отодрал сфинкса от Ваньки, несколько раз с чувством пнул, и за ассирийскую бороду выволок скулящего Мегара из Битвенного Зала.
   – Пойдем отсюда! Разговор есть! – мрачно пообещал Тарарах.
   К удивлению Тани, Мегар повиновался, хотя и огрызался, когда питекантроп тащил его вон. Лишь щурился слезящимися глазками, точно напачкавший кот. Он не только сдулся, но, чудилось Тане, и потерял всю свою силу. Казалось, пирамида зла, которую он старательно воздвиг, обрушилась и погребла его.
   – И что с ним теперь будет? – спросила Таня.
   – Думаю, Мегар раз и навсегда усвоит, что такое разгневанный питекантроп, – спокойно предположил академик Сарданапал. – Я Тарараха хорошо знаю. Он вскипает медленно, но, когда вскипел, сдерживать его бесполезно. Да и не хочется, если откровенно.
   Донесшийся из коридора грохот и унылый мяв сфинкса доказали, что сдерживать Тарараха действительно бесполезно.
   – А сфинкс не применит против Тарараха магию? Все-таки языческий божок… – опасливо спросила Таня.
   – Едва ли. Магия блокирована неизвестным доброжелателем на ближайшие… – академик посмотрел на часы, – пятьдесят восемь… уже пятьдесят семь минут… Как, однако, быстро летит время!
   – А кто ее блокировал?
   Академик Сарданапал скромно поклонился.
   – Ваш покорный слуга! – сказал он.
   Таня бросилась к Ваньке. Вокруг него уже суетились домовые, неизвестно когда успевшие прибыть в Битвенный Зал. Тревожно вереща, они в большой спешке грузили его на носилки, а погрузив, тянули их в разные стороны. Ванька стоически терпел до тех пор, пока Медузия, сдвинув брови, не навела некое подобие порядка.
   Выбегая вслед за Ванькиными носилками, Таня услышала, как Великая Зуби о чем-то спросила академика. Вопроса она не расслышала, зато хорошо расслышала ответ:
   – А по-моему, ничего удивительного нет. Зло способно на многое. Глупо недооценивать его силы. Но существуют вещи, неподвластные его разумению. Например, возможность жертвы, осмысленной, неистеричной, спокойной. Такая жертва всегда находится за гранью понимания зла.
   – Но как Ванька угадал? – спросила Зуби.
   Академик пожал плечами.
   – Про кольцо он знал. А остальное сердце, думаю, подсказало, когда сфинкс начал его терзать. Мегар запутался в собственных сетях. Сфинкс мучил Ваньку, чтобы Ванька применял магию. Тот же совершил строго обратное, а именно совсем от нее отказался.
   – Но почему Мегар загадал именно это?
   – Нельзя двигаться в кромешной тьме, не имея фонаря. Единственный же возможный фонарь, свет, злу никогда служить не будет. Как скряга не понимает, что можно не желать золота, а пьяница не решится оставить в холодильнике начатую бутылку, так и зло не представляет, что такое добро. Оно нашаривает его вслепую, но все равно не понимает. Вот и Мегар, заключая сделку с Древниром, попытался загадать нечто совершенно невероятное. Нечто такое, чего, по его мнению, вообще никогда произойти не могло. Не какой-либо предмет или понятие, а поступок… Представляю, что испытал Мегар, когда увидел летящий перстень и услышал слова отречения. Хотя в полной мере, уверен, мы этого никогда не узнаем.
   Академик прислушался.
   – Особенно если Тарарах будет так усердствовать, – добавил он.

0

14

Глава 14
   РАССТАВАНИЕ
   Если детская книга – просто верная форма для того, что автору нужно сказать, тогда те, кто хочет услышать его, читают и перечитывают ее в любом возрасте. И я готов утверждать, что книга для детей, которая нравится только детям, – плохая книга. Хорошие – хороши для всех. Вальс, который приносит радость лишь танцорам, – плохой вальс.
Клайв С. Льюис

   Остаток декабря пронесся, как хвост скрывшегося в тоннеле поезда. Таня постоянно сидела у Ваньки в магпункте, а вечером часа по три летала над океаном. Летала без петель и перевертонов, но очень стремительно. По сторонам почти не глядела, а лишь ловила лицом ветер. Те, кто хорошо знал Таньку, понимали, что она сейчас размышляет о чем-то очень и очень для себя важном. Изредка к ней присоединялись Ягун с Лотковой, внутренне примирившиеся и вполне довольные друг другом.
   Академика Таня увидела лишь за день до Нового года. Тот пригласил ее к себе в кабинет. Таня постучалась и остановилась на пороге.
   Сарданапал вначале долго покашливал, а затем, с некоторым усилием выдрав очки у цепких усов, протер их краем мантии. Таня примерно догадывалась, о чем глава Тибидохса хочет поговорить с ней, однако он начал издалека.
   – Как себя чувствует Ванька? Я слышал, ему гораздо лучше.
   – Да, гораздо. Ребра срастаются быстро, а вот другие переломы хуже. Но Ягге настроена оптимистично.
   – А как он без магии? – участливо спросил Сарданапал.
   – Вы не поверите, но Ванька даже рад, – серьезно сказала Таня.
   Академик улыбнулся.
   – Рад? Ты серьезно?
   – Говорит, что да, тяжело, неудобно… привычки-то остались… То искру выпустил, и чашка с кофе к тебе сама прилетела, а то надо кого-то просить или на костылях прыгать… Зато он очень доволен, избавившись от ложного всесилия. Мы с ним часто это обсуждаем.
   – Ложное всесилие? – быстро переспросил академик.
   – Ванька утверждает, что не существует магии светлой и темной, как нет дубины доброй и дубины злой. Есть просто дубина. Ты заводишь ее вроде как для того, чтобы отбиваться от разбойников, но через короткое время странным образом обнаруживается, что в разбойники попало все человечество… Даже если тебе кажется, что ты наказываешь кого-то за дело, все равно в конечном счете это оборачивается во вред и тебе, и ему. А чем все это оплачивается, по Лысой Горе хорошо заметно. Чего все эти ведьмаки так умереть боятся, прямо зубами кровати грызут? А ведь, что бессмертие есть, не понаслышке каждому известно.
   Сарданапал рассмеялся.
   – Почему вы смеетесь? – подозрительно спросила Таня.
   – Да вот услышал и еще раз убедился, что в мире нет ни одной новой мысли. Мысли как камни на берегу. Кто-то возьмет горсть, а кто-то набьет полные карманы и будет рычать, охранять и искренне считать себя их собственником, хотя камни на самом деле принадлежат морю, – сказал академик.
   Он подошел к клетке с черномагическими книгами и, дразня, провел пальцем по прутьям. Одна из книг атаковала палец, превратившись в огромного паука, но Сарданапал, готовый к этому, успел убрать ладонь.
   – Кстати, ты слышала, что Пупсикова с Попугаевой открыли контору? Сегодня Пупсикова «колдунья вуду», а Попугаева «светлый целитель», а завтра, когда надоест, Попугаева «всемогущая потомственная ведьма», а Пупсикова «белая магесса»…
   Таня быстро взглянула на Сарданапала. Откуда он знает?
   – Я редко выпускаю из поля зрения своих учеников. Мне важно, что проросло из тех семян, которые я в них посадил. И, увы, все чаще убеждаюсь, что там, где я посадил внешне здоровые семена, вырастает бурьян… Так что, кто знает? Быть может, именно та дорога, которой пошел Ванька, и является единственно верной для всех учеников Тибидохса. Но какой для этого нужен характер! Какая зашкаливающая самоотверженность! – прочитывая ее мысли, сказал академик.
   – Я слышала, вы вчера были у Глеба. Как он? – неожиданно для себя спросила Таня.
   – А ты разве его не навещала? – удивился академик. – Одна милая дама в… э-э… нагруднике персидских пехотных соединений рассказывала, что из города несколько раз приезжала девушка с контрабасом.
   Таня едва сдержала улыбку. Только академик Сарданапал был способен увидеть персидский нагрудник в жилете дежурной по переезду.
   – Я была у него еще до схватки Ваньки со сфинксом. Теперь я в основном в магпункте, – сказала Таня. – А Глебу я пыталась вчера дозвониться, но Свеколт не передала ему зудильник. Сказала, что он не хочет меня видеть.
   Академик покачал головой.
   – Ох уж эти некромаги! Только они способны, внешне не искажая, сообщить правду так, что она становится ложью!
   – Вы это о чем? Не понимаю…
   – Бейбарсову нельзя тебя видеть. Ну как человеку, которому вчера сделали операцию на желудке, нельзя сразу есть жареного цыпленка, потому что это его убьет. Глеб переживает тяжелейший момент в жизни. Он перекроил себе душу кухонным ножом, зашил ее толстыми нитками и ждет, пока она срастется.
   Таня вопросительно взглянула на академика, пытаясь понять, насколько буквально следует понимать это описание. В варианте с некромагами можно было допустить все, что угодно.
   – Ты ведь знала, что Глеб соединил свою судьбу с судьбой Ваньки? – спросил академик.
   – Да.
   – И зачем он это сделал, тоже знала?
   Таня что-то пробурчала, не желая распространяться. И, как оказалось, правильно сделала, потому что у Сарданапала оказалась своя версия.
   – Как всякий истинный некромаг, Глеб не сомневался, что раздавит Ваньку словно скорлупку. Сломает своей личностью его личность. Ну как грузовик уверен, что будет тянуть за собой игрушечную машинку, привязанную к нему на нитке. Но… – академик назидательно поднял палец, – внезапно происходит странная вещь. Игрушечная машинка вначале начинает уверенно сопротивляться, а затем и волочет грузовик за собой. Грузовик в смятении. Он гудит, сжигает резину, буксует, но вынужденно тащится за игрушечной машинкой. Пытается порвать сцепку и ускользнуть, но где там…
   – То есть Ванька подмял Бейбарсова? – радостно спросила Таня.
   – Ванька никого не подминал. Это не в его правилах. Но он сумел остаться самим собой и вытянуть Глеба. Возможно, это был мудрый голос света, который никому не желает гибели. Ванька стал спасением Бейбарсова.
   – От мрака?
   Прежде чем ответить, академик задумчиво провел пальцем черту по полировке стола.
   – Разумеется. Лигул – не удивляйся, что я знаю, мы с Глебом много говорили об этом – не смог удержать Бейбарсова в Тартаре.
   – Как не смог? Он же дал ему отсрочку! Выпустил на несколько дней, чтобы Глеб привел ему меня! – воскликнула Таня.
   Сарданапал передернулся, точно услышал величайшую глупость в жизни.
   – Очередная ложь! Лигул дышит обманом, как мы воздухом. Лигула принудили выпустить Глеба, он же попытался извлечь из этого выгоду. Даже из поражения выкроить победу. Обычные фокусы. Чем больше тебя пугают – тем больше не бойся!
   – То есть этот рассказ про сколько-то там дней…
   – Ложь, как и все прочее.
   – Но почему Глеб не остался в Тартаре? В нем есть еще что-то светлое? – спросила Таня.
   Сарданапал не стал ее обнадеживать. Лично у него на этот счет были большие сомнения.
   – Я же сказал, я думаю, что Бейбарсова вытянул Ванька. Пуповина, соединяющая их, не оборвалась и в Тартаре. Хотел Глеб того или нет, он зачерпнул у Ваньки несколько глотков света, который даже Лигул не сумел уничтожить. Вот Глеба и вытолкнуло из Тартара, точно воздушным буем. В Тартаре-то света нет и не должно быть. К Глебу же он продолжал поступать через Ваньку.
   – Все равно не понимаю.
   – Разберешься со временем. Теперь же положение еще больше усложнилось. Тебе известно, что Глеб тоже лишился дара к некромагии?
   Таня не поверила.
   – Глеб???
   – Разумеется. Все по тому же закону совмещающихся сосудов. Когда Ванька отказался от магии за себя, то получилось, что он лишил магии и Глеба, прежде чем пуповина, связывавшая их, навеки распалась.
   – Значит, они больше не соединены? – радостно спросила Таня.
   Сарданапал покачал головой:
   – Больше нет.
   – А некромагии Глеб лишился полностью?
   – Даже хвостиком дохлой мыши теперь не шевельнет. Хотя, может, и не надо им шевелить? – задумчиво спросил академик.
   Заметно было, что эта мысль показалась ему интересной.
   – И как он это пережил? – спросила Таня.
   – Свеколт утверждает, что в первые часы болезненно. Как наркоман, которому сказали, что дозы больше не будет, даже если он перегрызет зубами все батареи города… Глеб заигрался, но игра закончилась. Пусть привыкает жить по новым правилам. Без тросточек и власти. Пусть скажет спасибо, что не попал в Тартар. Хотя ему еще представится такой случай, если он не изменится.
   – Все же не понимаю, почему Глеб не желает меня видеть! – сказала Таня с обидой.
   Тут в который раз сработало общее для всех девушек правило, которое в краткой форме можно сформулировать так: кошке, может, и не надо в комнату, да вот ее туда не пускают.
   Академик щелчком отогнал лезший ему в рот ус.
   – А почему человек с ожогом на коже не хочет, чтобы его друзья участливо тыкали в ожог пальцем? Глеб уже видел тебя после Тартара, и, думаю, ему хватило этого, чтобы понять, что у вас все кончено. Ты потеряна для него навсегда, и он нашел в себе силы начать все заново, не растравливая память… Насколько я знаю, Глеб собирается перебраться в Нижний Новгород. Там у него какие-то дальние родственники. Правда, вначале нам нужно залечить ту рану, что он себе нанес.
   – Это невозможно! Она нанесена косой Мамзелькиной! Даже Ягге ничего не сможет сделать! – с грустью сказала Таня.
   Академик был не столь категоричен.
   – Сделать-то она действительно ничего не смогла, – сказал он, с лукавым видом разглаживая усы. – Зато у Ягге нашелся небольшой бочонок… гм… медовухи. Мамзелькина, явившаяся за Глебом вчера вечером, случайно вспомнила, что потеряла на Глеба разнарядочку. Взяла под мышку бочонок и отбыла, пообещав искать ее лет шестьдесят.
   – Но рана-то никуда не делась? – озабоченно спросила Таня.
   – Осколки старой костяной косы, остававшиеся в ране, Мамзелькина забрала с собой. Попутно она сурово предупредила некромагов, чтобы не смели больше трогать ее инвентарь. Разумеется, сама рана осталась. Гноящаяся, очень запущенная, но с ней Ягге уж как-нибудь справится, особенно если Аббатикова перестанет подкладывать Глебу всякую дохлятину под матрац. Из благих соображений, разумеется, но воняет ужасно, – заверил ее Сарданапал.
   С души у Тани упал камень.
   – То есть Глеб будет жить, и он теперь…
   – Ага. Обычный молодой человек призывного возраста с пропиской на Урале и склонностью к гайморитам.
   Последние слова академик проговорил рассеянно, прокручивая на пальце перстень повелителя духов. Заметно было, что его заботит совсем другая мысль. Возможно, главная, из-за которой и состоялась их встреча.
   – Тут до меня… м-дэ… долетели некоторые слухи… – осторожно начал он.
   Таня напряглась.
   – Какие?
   – Относительно… м-дэ… твоих дальнейших намерений… Я хотел бы понять, насколько они… м-дэ… соответствуют фактической базе, на которой… м-дэ… зиждутся.
   Таня подумала, что, когда академик смущен, он выражается точь-в-точь как Шурасик.
   – Ягге? – спросила Таня понимающе.
   Академик кивнул и извиняющимся голосом добавил:
   – Она сказала, что ты не считаешь это секретом.
   Таня не стала спорить и сердиться на Ягге.

Электронная библиотека
читать текст книги
 

библиотека bookZ
поиск электронных книг
новинки книг
download ebooks

Дмитрий Емец. Таня Гроттер и Болтливый сфинкс. (стр. 13 из 13)

   – Какой уж тут секрет? Как можно навсегда улететь из Тибидохса так, чтобы для всех это осталось секретом? – сказала она с печальной иронией.
   – Ты уверена, что после не пожалеешь? Перечеркнуть все можно довольно быстро, а потом всю жизнь кусать локти. Может, следовало бы прежде доучиться? Тебе остался всего год магаспирантуры!
   – И годика три ординатуры… А потом лет так семь стажировки… Ну и совсем чуточку докторантуры, – насмешливо подсказала Таня.
   Сарданапал смущенно закашлялся.
   – Согласен, маги учатся несколько… э-э… затянуто. Зато и объем знаний… м-м-м… впечатляет. У некоторых же… м-дэ… определенно есть задатки. Разумеется, наверняка судить нельзя, но по некоторым признакам… э-э…
   Таня улыбнулась, оценив, как осторожно академик похвалил ее. Сами по себе знания – это куча бесполезных кирпичей, которые, если не знаешь, что из них построить, так и останутся кирпичами.
   – Ну да… Логика есть… – рассеянно сказал академик, когда Таня поделилась с ним этой мыслью.
   И он, и Таня одновременно ощутили неудобство, которое испытывают люди, внезапно осознавшие, что им все сложнее нашаривать общую тему для беседы. И что даже молчание, прежде дававшееся им так легко, теперь становится мучительным.
   И Тане, и Сарданапалу было понятно, что сейчас им придется затронуть главное, чего оба так тщательно избегали.
   – Я правильно понимаю: ты оставляешь Тибидохс и перебираешься к Ваньке в эту… э-э… хижину с тростниковой крышей? – спросил Сарданапал.
   – В России нет хижин с тростниковыми крышами. Морозы слишком сильные, да и тростник пришлось бы везти издалека… – мягко поправила Таня. – И потом вы не поверите, но мне туда действительно хочется!
   – А ну да, ну да… – вновь рассеянно сказал академик. – Ты, главное, поясни мне вот что: это все из-за Ваньки? Из-за того, что он… м-м-м… лишился магии и потерял формальный повод… э-мю-э… находиться на Буяне, а ты его любишь?
   Таня медленно покачала головой.
   – Не только из-за Ваньки. Тарарах же живет здесь без всякой магии, и ничего. Правда, у Тарараха бессмертие, зато у Ваньки многоглазка. Ее действие теперь навсегда. Многоглазка дает мудрость, знание пути и даже возможность заниматься ветеринарной магией.
   – И ты будешь ему помогать? В лесу, где четыре месяца в году снег, четыре грязь и четыре комары?
   – Мне кажется, вы как-то очень приблизительно представляете себе лес, – осторожно заметила Таня. – Опять же с драконболом я не завязываю. Буду тренироваться сама, помогать тренировать команду и участвовать в матчах. С Соловьем я уже поговорила, – сказала Таня.
   Академик встал, поправил очки и внимательно всмотрелся в Таню.
   – Мне нравятся твои глаза. Они спокойные. Ты ведь нашла себя, не так ли? Полоса метаний завершилась? – спросил он после долгого молчания.

   Таня промолчала. Существуют вещи, которые опасно признавать до конца.
   – Не пожалеешь?
   Таня упрямо мотнула головой.
   Академик кивнул:
   – Думаю, ты права. Как ни смел ваш с Ванькой шаг, я уверен, что он в верном направлении. Мудрость не в больших городах. Там нелепое мелькание, скрывающее страшную пустоту. Из больших городов надо бежать и надеяться, что когда-нибудь они пропадут сами собой. Да и магия с каждым днем все больше обесценивается, а вместе с ней обесценивается и то, что мы считали мудростью. Вы первые ласточки, но за вами, возможно, вскоре полетят тысячи и тысячи.
   – Вы серьезно? – недоверчиво спросила Таня.
   – А почему нет? Я учил вас ратной магии, убежденный, что она пригодится против сфинкса – и что же? Мегара победили не запретные слова, а отказ от магии и всемогущества. А раз так, то не только сфинкс будет побежден этим! Удачи тебе, маленькая Гроттер! Когда бы ты ни прилетела в Тибидохс – не забывай, что у тебя есть старый добрый друг, двери кабинета которого всегда открыты для тебя.
   Академик встал, торжественно выпрямился и вытянувшиеся усы его показали Тане дорогу. Какое-никакое, а напутствие.
   Таня шла к Ваньке в магпункт, и думала, что повторяет судьбу своей матери, которая также улетела с отцом в глушь, жила там в бревенчатом доме и была счастлива. Что ж, все самое лучшее и мудрое в этой жизни должно, просто обязано повторяться!

0


Вы здесь » Таня Гроттер » Болтливый сфинкс » Читать книгу